Чтение онлайн

А Нюша однажды неделю странная ходила, говорила недомолвками, вконец запуталась и тогда сказала Василию просто:

— У нас ребенок будет.

Ему бы, дурному, обрадоваться, ведь, не будь этого, он вскоре все равно на ней женился бы. А он растерялся. От растерянности же и брякнул что-то вроде:

— Дак зачем он нам?

А Нюша свое:

— Родится.

Тогда Василий и спросил:

— Может, не обязательно рожать-то?

Нюша покраснела, а волосы у нее белые, в проборе краснота проступает. Посмотрела, с ног до головы взглядом померила и сказала, без ножа отрезала:

— А знаешь, Вася, не расстраивайся, не думай об этом много. Я ведь на мушку тебя брала, посмотреть, что скажешь. Ребенок-то не знаю чей, твой или Мишки Семенова. Так что иди своей дорогой и не оглядывайся.

У Василия в глазах потемнело. Он повернулся и пошел прочь. В армии Василий переписывался с девушкой Клавой — обычные армейские письма и обмен фотографиями. Нашел ее адрес, в тот же день сел на поезд — и к ней.

Через месяц сыграли свадьбу. Василий построил дом. Выписал мать. Она приехала к нему, да прожила недолго — умерла.

Над кроватью Василия и Клавдии висит их свадебный портрет. Оба счастливые, гладколицые, здоровые. Он красив, она под фатой мила.

Здорово тосковал Василий. А Клавдия пела тогда голосом необычайной силы и тембра: «Эх, загулял, загулял да загулял парень молодой, эх, молодой…» Ее низкий, зычный голос слышался на окраине деревни, у спуска к реке, где уже не первый год были заложены каменные квадраты фундаментов, заросшие травой, орешником и малиной, совсем как и жизнь у Василия с Клавдией, недостроенная, запущенная…

Кроме тети Магды и Алки, в тот год на даче жили баба Катя с трехлетним Витьком и художница, которая приходила только ночевать, а целыми днями бродила с этюдником по лесу. Когда Василий скандалил, никто никогда не выходил, кроме тети Магды, хотя в доме просыпались все.

С детьми Василий разговаривать не умел, боялся их и стеснялся одновременно. Да он бы и не придумал, о чем с ними говорить. Просто его неудержимо тянуло к детям.

Вечером, когда Витька укладывали спать, Василий просовывался в дверь и баба Катя звала его. Он садился на табуретку и смотрел.

Сначала Витьку мыли рожицу и руки, потом ноги, потом раздевали и укладывали в кровать. Спать Витек не хотел, поэтому лежал и говорил:

— Витек спит, и ботиночки спят, и подушечка спит… — И вдруг, снизив голос до шепота: — А кастрюлечки не спят…

И он порывался бежать в кухню — проверить, почему не спят кастрюлечки. Тут баба Катя хватала его и снова засовывала в постель.

Постепенно это вошло в привычку. А Василий своим ежедневным присутствием как будто завоевал доверие и права и тоже становился участником игры. Пока доходили до «кастрюлечки», перебирали множество вещей, находящихся в комнате. И Василий, забывшись, начинал подсказывать со своей табуретки:

— Ну дак, а носочки что же, забыл?

Утром обычно Витек натягивал трусики и бежал во двор, крича:

— Баба, баба, беги! Картошка горит, компот варится!

И Василий знал — Витек проснулся.

Потом Василий немного попривык, а вернее, Витек привык к нему. Василий потихоньку от Клавдии и бабушки заманивал Витька в огород и позволял ощипывать малину или сажал его на колени и прижимался носом к маленькой редковолосой голове. Он принюхивался и втягивал в себя странный запах — свежий, сладковатый, густой, особенный. Потом этот запах преследовал его. Василию казалось, что ребенком пахнет от его одежды, от задубевших, прокуренных, желтых пальцев.

Позже привезли маленькую двоюродную сестренку Витьки — Люську. Они вертелись на кухне под ногами у взрослых, которые готовили бесконечные завтраки, обеды, ужины. И Василий все свободное время стал проводить там.

Однажды Люська подошла к висевшему в углу тулупу, провела по меху рукой и вдруг сказала, ласково к нему обращаясь: «Киса, мяу!» В кухне никого, кроме Василия, не было. Он пришел в совершенный восторг, бегал по дому и рассказывал об этом. С тех пор это стало его любимой историей, анекдотом, прибауткой для всякого случая жизни.

В первых числах сентября детей увезли в город. А Клавдия сказала тете Магде:

— Дачников с детьми больше пускать не стану. Ну их к лешему. Без них лучше. И Василий поспокойнее будет.

С тех пор Алка не видела ни Василия, ни Клавдии. А съездить в деревню ее давно тянуло. Заходить она ни к кому не собиралась. Хотела просто погулять по лесу, по местам, обхоженным когда-то тысячу раз.

Когда она увидела Василия, то узнала его мгновенно. Он был по-прежнему красив, а теперь и наполовину сед, по-прежнему заикался, что придавало его разговору нерешительность. И встреча эта неожиданная не пришлась ей в тягость, а когда Василий позвал в гости, сейчас же согласилась.

У крыльца встретили Клавдию. Она ничуть не изменилась. Была все такой же крепкой, жилистой и угрюмой. Она не слишком обрадовалась Алке, но искренне удивлялась, как та выросла, и расспрашивала о тете Магде.

Она собиралась на дежурство.

А Василий с Алкой пошли в дом. Он разжег печку и наказал ей вареньем хлеб. В комнате было сумрачно, лишь красные отблески печки удобно расположились на полу. И только теперь становилось понятно, что на улице холодно и ветер.

Василию хотелось поговорить с Алкой о своем житье-бытье. Может быть, для этого он и зазвал ее сюда, свалившуюся как снег на голову, именно ее, потому что с Петей-пожарником он не мог об этом говорить. А с Алкой мог. Вот ведь человек она чужой, городская девчонка, с другой стороны, как будто и не чужая, не вагонный попутчик. Объяснять ничего не надо. Он чего-то ждал от нее, может даже совета. А она не подозревала, жевала хлеб с вареньем, отогрелась у печки, раскраснелась.

Месяца два назад Василий проснулся ночью. На улице шел дождь. Рядом лежала нелюбимая, угрюмая женщина, и вся жизнь его безотрадная с ней всколыхнулась, и прошлое. И вдруг он вспомнил необычайно ясно, будто не много лет назад это было, а только что: у дома Мишки Семенова много народу и грузовик, кузов в цветах, березовых ветках и детских первомайских флажках — Мишку в армию провожают.

Память у него, что ли, отшибло? Или спала она, как и сам он, это долгое время? Когда Василий уезжал из Кондопоги, Мишку Семенова уже полгода как служить проводили. Сам он на проводах не был, но помнит даже этот день, ветреный и синий, и машину, которая увозит новобранцев.

Мишка уже полгода служил, когда Василий уехал от Нюши.

Василий не знал, как заговорить. Из коридора, потягиваясь, вышла пятнистая Мурка, которая жила здесь еще в то лето, когда тетя Магда с Алкой снимали комнату. Мурка волочила провисший мешком живот. Потом собралась с силами и вспрыгнула Василию на колени.

— Ах ты, Мурка, ах ты, дура! Дура ведь и есть. Она у нас в прошлом году урода принесла. Урод, дак о двух головах, четырех хвостах, восьми ногах. И опростаться никак не могла. Уж думал, подохнет. Я ей помог. Сама бы нипочем не родила.