Чтение онлайн

–  За молодых! За Найденыша и Виктора Васильевича!

Зайцев сидел наискосок от Максимова, молча взирал по сторонам. После третьей рюмки он начал рассказывать об Америке, стараясь привлечь общее внимание. И хотя он говорил громко, почти кричал, его слушали не очень охотно.

–  Там житуха, вы себе не представляете!
– пьяно заявил он.

Максимов подумал: «По физиономии видно!»

–  …У каждого квартира, а то и домик. Свой автомобиль. Да не какой-нибудь гроб на колесах, а самой новейшей марки! А как едят! На тушенку никто не посмотрит. Бифштекс из свежего мяса, цыплята на вертеле, вроде наших довоенных табака, и прочие шедевры кулинарии. Круглый год фрукты.

Зайцев почувствовал, что в своих гастрономических описаниях зашел слишком далеко, откинул ладонью рыжий чуб со лба, наморщил брови и как бы в оправдание добавил:

–  Им что! Они не воюют! В американских газетах откровенно пишут: естественно, что англичане и американцы не хотят открывать второй фронт, и будет сверхъестественно, если они его откроют…

Надюша подвинула к Максимову рюмку.

–  Михаил Александрович, что же вы за нас… - она улыбнулась.
– Выпейте!

–  Будьте счастливы, Надюша.

–  Я предлагаю тост за представителей орлиного племени!
– вставая и стараясь перекричать всех, предложил Зайцев.
– Не будем кривить душой. Мы все хотим взлететь, да повыше, и парить в облаках, да так, чтобы люди смотрели на нас с завистью, с удивлением.

–  Не все, - заметил кто-то.

–  Неправда, все! Узнаю голоса тех, кому на роду написано кротами всю жизнь ползать и носом землю рыть. А я настаиваю на своем и пью за парящих птиц - альбатросов. Помните, как сказано у поэта:

Герои, скитальцы морей, альбатросы,

Застольные гости громовых пиров,

Орлиное племя, матросы, матросы,

Вам песнь огневая рубиновых слов…

–  Позволь разобраться в твоей философии, - сказал Максимов.
– Кого ты причисляешь к кротам и кого считаешь альбатросами?

Зайцев развел руками:

–  Я удивлен, такие простые и ясные истины излишне комментировать. Вам персонально разъясняю, товарищ комдив.
– Зайцев пьяно качнул головой.
– У кого на груди Золотые Звезды Героев - вот они и есть представители орлиного племени.

–  А у кого нет Золотых Звезд?

–  Это уж вы сами судите!
– отрезал Зайцев и, не дожидаясь остальных, крякнув, залпом выпил водку.

–  Нет, не согласен!
– резко возразил Максимов.
– Я за кротов. Ты их зря презираешь. Как раз им больше всего достается. Если хочешь знать, они на войне самую черную работу делают. По-моему, достойны славы все, кто честно живет, храбро воюет и, если нужно, умирает, выполняя долг. Вот Миша Лобанов. Достоин славы! Он был всегда работягой, как ты говоришь, носом землю рыл… А попал на корабле в пиковое положение, приказал команде спасаться на шлюпках, сбросил шинель, отдал военфельдшеру, сказал: «Носи. И помни меня». А сам вместе с кораблем пошел на дно. Вот это человек!

Зайцев поморщился:

–  Глупо поступил Лобанов. Кому нужна его гибель? Какой от этого выигрыш?

–  Он до конца выполнил свой долг, - отозвался Проскуров.

–  Перед кем?

–  Перед нами всеми!

–  Ложь! Никакого долга не существует. Люди ничего не должны друг другу.

–  Люди всю жизнь должны, - сказал Максимов, и все за столом утихли, прислушиваясь, Надюша даже подперла кулаком разрумянившуюся щеку.
– Должны тем, кто их родил, кормил грудью, учил грамоте. Должны знакомым и незнакомым людям. И обязаны свято платить свои долги. Если они так делают - значит, живут честно, правильно, а если человек не платит долгов - значит, жизнь его ничтожная, дрянная. Никто о таком человеке не вспоминает, никому он не нужен…

Зайцев взял в руки графин и опять наполнил рюмки.

–  Это скучно. Давайте лучше еще по маленькой.

–  Нет, долги платить не скучно, комдив прав, - сказал Проскуров, понимающе переглядываясь с Максимовым.
– И, воюя, погибая в море, мы тоже платим долг Родине и народу.

Зайцев видел, что не так-то просто уйти от острого разговора, но не терял надежды, что ему удастся поставить точку последним. Вот где представляется случай блеснуть своей эрудицией.

–  Я сам никогда не был ханжой и терпеть не могу громких фраз, - произнес он и будто рукой снял с себя опьянение.
– Пора понять, мы живем в двадцатом веке Лозунг нашего века - практицизм. Возьмите, например кораблестроение. Мы не строим кораблей со снастями и рангоутом, а строим с дизелями и паровыми турбинами. Вы думаете, потому, что паруса - это некрасиво? Ничего подобного! Сегодня в кораблестроении все подчинено целесообразности. На современном корабле нет ни одного прибора, ни одной вещи, не имеющей строго практического значения.

Зайцев все-таки привлек к себе внимание. Максимов выслушал его, кивнул:

–  Хорошо. Предположим, ты прав, говоря о кораблестроении. А как же быть с человеческими отношениями? Разве там тоже самое главное - пресловутый практицизм?

–  Человеческие отношения служат делу так же, как служим мы сами.

–  А дружба? А любовь?
– послышались голоса.

–  Любовь и дружба создают хорошее настроение - и в том их практический смысл.

Поднялся шум, и из этого шума выделился обращенный ко всем присутствующим страстный и негодующий голос Надюши:

–  Неужели вы, товарищи, верите в возможность устроить жизнь по такой нехитрой схеме? Разве можно все разложить по полочкам даже в наш, как вы выразились, век практицизма? Неужели вы все так думаете?!

–  Нет, не все, - успокоил ее Максимов.
– Пока так думает один товарищ Зайцев. Он заблуждается, притом не первый раз.

Зайцев усмехнулся.

–  Интересно!… Когда же я еще заблуждался? Будь добр, напомни.

–  Я думаю, ты помнишь не хуже меня. Красивый вид имели бы мы в первые дни войны, не будь весь наш флот, каждый корабль, каждая боевая часть в состоянии постоянной готовности! Кормушенко и кое-кто с ним хотели опорочить нас, представить все, что мы предлагали, детской забавой, а война показала, что мы были правы. Немцы не застали нас врасплох. Для них флот сразу оказался орешком не по зубам.

Зайцев неловко ерзал на стуле.

–  Знаешь что, товарищ комдив, не вали с больной головы на здоровую. Имей в виду: у Кормушенко было одно мнение, у меня - другое.

–  Не знаю, не знаю, - упрямо повторил Максимов, - под выводами инспекции я видел две подписи: твою и Кормушенко.

Чтобы положить конец словесной перепалке, он хлопнул в ладони и объявил:

–  Следующий номер нашей программы - танцы. У нас одна дама. Спешите занять очередь.

Кто- то крикнул:

–  Комдиву вне очереди!

–  Принимаю ваше предложение к сведению и руководству, - пошутил Максимов, завел патефон и пригласил Надежду Анатольевну.

Зайцев сидел в углу насупившись, положив руки на колени, разглядывая две ровные каемки накрахмаленных манжет, заметно выделявшихся из-под рукавов его черной тужурки. Потом, сделав усилие, поднялся, вышел в переднюю, надел шинель и ушел, ни с кем не попрощавшись.

Максимов возвращался поздно. Луна бледно-голубым светом заливала дорогу, морозец сковывал осеннюю грязь, и ноги скользили по лужам, затянутым твердой ледяной коркой. Перед глазами крутились снежинки. В такую чудесную ночь хотелось побродить с Анной. Ведь у них мог быть такой же семейный праздник. Он шел по тихим улицам, время от времени останавливался, стряхивал с шинели снег. В его памяти встал тот самый день, когда оглашались выводы инспекции. Каких только грехов не приписывали Максимову: он и «подменял боевую подготовку внешними эффектами», и «распространял клеветнические слухи о неизбежности войны с Германией», и не донес по строевой линии о «коллективной пьянке, имевшей место на корабле». Во многих местах этого «документа» были ссылки на Трофимова. Он «вскрыл». Он «доложил». Он «может подтвердить»…