Чтение онлайн

Именно по этой причине говорить о противостоянии объективных и субъективных критериев толкования договора в римском частном праве можно лишь с высокой степенью условности. Тем не менее дискуссия римских юристов стала своеобразным эталоном, к которому обращались в последующем европейские исследователи в поисках концептуального ориентира при толковании договора.

Так, фраза Папиниана о том, что «в соглашениях договаривающихся сторон было признано важным обратить внимание больше на волю, чем на слова» [105] , как пишет проф. R. Zimmerman, в европейской доктрине «цитируется снова и снова – как итог, исследование общего намерения сторон стало главным ориентиром для интерпретатора» [106] .

В европейской доктрине противостояние указанных подходов окончательно сформировалось в XIX столетии в рамках противостояния теорий воли и волеизъявления у немецких юристов [107] . В этом отношении справедливо утверждать, что субъективный и объективный подходы к толкованию в современном значении сложились в юриспруденции Нового времени. Вместе с тем римское право прежде всего в интерпретациях средневековых глоссаторов в части самой постановки проблемы о противоборстве внутренних (воля) и внешних (слово) элементов договора оказало решающее влияние на дальнейшее развитие доктрины и практики толкования договора.

2.1. Действительная воля сторон. В XIX столетии под влиянием идей индивидуализма и автономии воли в гражданском праве континентальных стран, на основе которых была создана классическая (консенсуальная) модель договора, субъективный подход к толкованию договора стал доминирующим. «Для пандектистов это становится логическим продолжением частной автономии и «волевой теории» договора, – считает проф. R. Zimmerman. – Если договорные обязательства по определению устанавливаются по собственному усмотрению, то единственной целью судов является раскрытие того, о чем стороны договорились, и признание их подлинных намерений» [108] .

С точки зрения консенсуальной модели существо договора состоит в консенсусе (соглашении), т. е. в совпадении воли лиц, его заключивших [109] , поэтому в рамках субъективного подхода целью толкования условий договора является установление действительной (подлинной, реальной) воли сторон.

Действительная воля устанавливается на основе непосредственного наблюдения и соотнесения опыта интерпретатора (суда) и сторон. Речь идет в этом случае о той воле, которая была сформирована ее носителем во внешних знаках (условия договора, переписка, последующее поведение). В этой связи представляется удачным определение действительной воли как воли эмпирической [110] , т. е. того намерения, которое может быть определено непосредственно на основании доказательств, свидетельствующих о том, каких правовых последствий желали стороны при заключении договора.

Классическая модель договора была положена в основу европейских кодификаций, поэтому в национальных кодексах, принятых в XIX столетии, нормы о толковании договора ориентированы на применение субъективного критерия. Согласно ст. 1156 ФГК при рассмотрении соглашений нужно в первую очередь исследовать, каково было обоюдное намерение договаривающихся сторон, а не останавливаться на буквальном смысле выражений. Согласно § 133 ГГУ при толковании волеизъявлений необходимо следовать действительной воле, не придерживаясь буквального смысла выражений.

Статья 431 ГК РФ также указывает на необходимость выяснения действительной общей воли сторон, хотя и после буквального толкования. Элементы субъективного подхода могут быть обнаружены и в российском дореволюционном законодательстве. Так, согласно ст. 1539 Свода законов Российской империи, если словесный смысл вызывает серьезные сомнения, тогда договоры должны быть изъясняемы по намерению их и доброй совести. Ссылка на намерения сторон приведена также в ст. 86 Проекта Гражданского уложения Российской империи.

Однако и современный французский, и в особенности немецкий подходы к толкованию договора едва ли можно назвать в чистом виде субъективными, т. е. ориентированными на выявление действительной воли сторон, поскольку при толковании договора широко используются техники интерпретации договорных условий, которые основаны на объективных элементах, о чем будет сказано далее.

Следует указать, что субъективный подход нашел непосредственное отражение в ряде международных документов, представляющих собой различные формы унификации договорного права.

Так, гл. IV Принципов УНИДРУА (2004) [111] , посвященная толкованию договоров, открывается положением, согласно которому договор следует толковать в соответствии с общим намерением сторон (п. 1 ст. 4.1).

Аналогичное требование содержится в п. 1 ст. 5:101 Принципов европейского договорного права (The Principles of European Contract Law) [112] , согласно которому договор толкуется в соответствии с общим намерением сторон, даже если оно отличается от буквального смысла слов. От приоритета общего намерения не отказались также разработчики Проекта общей модели будущего европейского гражданского кодекса (The Draft Common Frame of Reference, ст. 8:101; далее – DCFR) [113] .

Приведенные выше нормы, отражающие приоритет намерений сторон над тем, как они выражены в тексте договора, прежде всего направлены на охрану автономии воли лиц, заключивших договор, от искажений, которые могут быть привнесены судом в процессе толкования договора. Под искажениями в данном случае необходимо понимать изменения и дополнения, ранее не включенные сторонами в договор, например, когда в результате толкования какой-либо из сторон договора вменяется обязанность, исполнение которой она не намеревалась принимать при его заключении.

Очевидно, что такая ситуация недопустима и противоречит самой сути принципа свободы договора, который с доктринальных позиций является логической основой субъективного подхода к толкованию договора. В то же время применение только субъективного критерия при толковании сталкивается с проблемой защиты интересов стороны договора, которой такое волеизъявление направлено.

2.2. Позиция стороны – адресата волеизъявления. Еще более очевидной данная проблема становится при рассмотрении структуры гражданско-правового договора, в котором участвуют как минимум две стороны. В этой связи становится актуальным вопрос: о воле какой из сторон говорится в приведенных выше нормах об «обоюдном намерении договаривающихся сторон» (ФГК), «общем намерении сторон» (Принципы УНИДРУА, DCFR)? Отечественный законодатель также упоминает действительную общую волю сторон ч. 2 ст. 431 ГК РФ.

В большинстве случаев обе стороны не могут быть одновременно авторами спорного условия: неопределенная формулировка, как правило, исходит от одной из сторон, которая предложила данное условие либо проект договора, поэтому применительно к договору можно говорить об авторстве спорного условия.

Однако следование лишь воле той из сторон, которая является автором спорного условия, сопряжено с риском ущемления интересов другой стороны, которой было адресовано спорное условие. Как было показано в гл. I настоящей работы, необходимость в толковании договора во многих случаях обусловлена различным восприятием спорного условия его сторонами, у каждой из которых свой горизонт понимания, что оказывает непосредственное влияние на саму природу спора о толковании.