Чтение онлайн

Но он не мог по-другому. Конфликт между ним и женой возник давно, но внутренний конфликт – еще раньше. Лев Толстой проповедовал ценности, следовать которым, находясь в семье, до конца не мог, плюс его крайне тяготила ситуация с завещанием, когда ему нельзя было открыто объявить о нем, но и врать было не в его правилах. Духовные искания привели Льва Николаевича к мыслям о неважности материальных ценностей, о греховности землевладения и роскоши, о неравенстве людей, он хотел жить в простоте и трудами рук своих, считая, что произведения его принадлежат всему народу.

В. Ф. Булгаков отозвался так, когда узнал о произошедшем: «Свершилось!.. То, о чем так много говорили последнее время, чего ждали чуть ли не каждый день и чего многие так желали для Льва Николаевича, – свершилось. Толстой ушел из Ясной Поляны, и, без сомнения, это – уход навсегда. Несмотря на то, что известие не было совершенно неожиданным, оно глубоко-глубоко и радостно потрясало и волновало. Слишком тяжело было Льву Николаевичу жить среди семейных дрязг, среди ожесточенной борьбы между близкими за влияние и за рукописи и притом с постоянным мучительным сознанием несоответствия его внешнего положения с исповедуемыми им взглядами о любви к трудовому народу, о равенстве, простоте, об отказе от роскоши и привилегий».

За несколько дней до случившегося Толстой писал писателю Михаилу Петровичу Новикову с просьбой подыскать ему комнату или дом, тем более что тот жил всего в двух с половиной часах езды от Ясной Поляны. Тот выполнил пожелание Толстого, но задержался. А Лев Николаевич, не получив ответа, понял, что к Новикову ехать нельзя, и поэтому, уходя из дома, отправился совсем в другую сторону, на юг. Но об этом несколько позже.

Итак, Л. Н. Толстой будит своего домашнего врача и друга Душана Петровича Маковицкого, младшую дочь Александру Львовну и ее подругу Варвару Феокритову и сообщает им о своем решении. «Я ждала его ухода, ждала каждый день, но, тем не менее, когда услыхала, что он уходит, когда он сказал эти слова: “Я уезжаю сейчас, совсем”, – это было ошеломляющее впечатление. Я никогда, сколько бы мне ни пришлось жить, не забуду его фигуры в дверях, в блузе, со свечой в руках и светлым-светлым лицом, решительным и прекрасным». Лев Толстой очень волнуется и торопится, дочь Саша пока остается в имении, чтобы успокоить мать. Они помогают собрать ему вещи, стараясь не разбудить Софью Андреевну. Он оставляет ей прощальное письмо.

«Отъезд мой огорчит тебя. Сожалею об этом, но пойми и поверь, что я не мог поступить иначе. Положение мое в доме становится, стало невыносимым. Кроме всего другого, я не могу более жить в тех условиях роскоши, в которых жил, и делаю то, что обыкновенно делают старики моего возраста: уходят из мирской жизни, чтобы жить в уединении и тиши последние дни своей жизни. Пожалуйста, пойми это и не езди за мной, если и узнаешь, где я. Такой твой приезд только ухудшит твое и мое положение, но не изменит моего решения. Благодарю тебя за твою честную 48-летнюю жизнь со мной и прошу простить меня во всем, чем я был виноват перед тобой, так же, как и я от всей души прощаю тебя во всем том, чем ты могла быть виновата передо мной. Советую тебе помириться с тем новым положением, в которое ставит тебя мой отъезд, и не иметь против меня недоброго чувства. Если захочешь что-то сообщить мне, передай Саше, она будет знать, где я, и перешлет мне что нужно; сказать же о том, где я, она не может, потому что я взял с нее обещание не говорить этого никому. 28 окт. Лев Толстой».

Об уходе Толстого из дома Александрой Львовной в известность был сразу поставлен Чертков. Из его ответного письма Александре: «Не сомневаюсь в том, что сделал он это теперь не “для себя”, а потому что по совести убедился в том, что это был единственный праведный для него исход. А потому уверен, что это будет лучше всего для всех, в том числе и прежде всего для несчастной Софьи Андреевны. И по той же причине, чтобы ни случилось, как будто вызванное этим его поступком, хотя бы, по-видимому, и самое нежелательное, – все будет к лучшему. Побуждение его было хорошее. Он достаточно долго откладывал, боясь совершить этот шаг не по самому лучшему побуждению, для того чтобы мы могли быть уверены, что ушел он теперь под влиянием самого чистого от эгоизма, неотразимого побуждения».

Направились беглецы к железнодорожной станции Щёкино. Лев Николаевич спросил у Д. П. Маковицкого: «Куда бы подальше уехать? Я предложил в Бессарабию, к московскому рабочему Гусарову, который там живет с семьей на земле… “Только туда долго ехать, – прибавил я, – не из-за расстояния, а из-за медленного хода поезда и сообщения”. Л. Н. ничего не ответил. Гусарова и его семью хорошо знает и любит». Погода стояла холодная, и Лев Николаевич сильно замерз, да еще на станции пришлось ждать полтора часа. Купили билеты в сторону Горбачево. Толстой нервничал, опасаясь погони. Наконец паровоз пришел. Куда ехать, где остановиться, было не совсем понятно. Но сначала Толстой хотел заехать в монастырь Шамординский Калужской губернии, чтобы увидеться с сестрой Марией, некоторое время побыть там. Лев Николаевич находился в отдельном вагоне второго класса и смог немного отдохнуть, но выглядел он утомленным, так как сказалась поездка до станции и последние месяцы проживания дома в обстановке нервной напряженности.

Добрались до Горбачева. На Козельск ехали с пересадкой в вагоне третьего класса в товарном поезде, наполненном до предела людьми, большинство из которых курили прямо в вагоне. Льву Николаевичу было тяжело дышать в такой обстановке, и он разгоряченный вышел из вагона на открытую площадку, где пробыл «три четверти часа (роковых три четверти часа)» на холодном ветру. Душан Петрович настоял на том, чтобы Толстой вернулся в вагон. Вместо отдыха Лев Толстой в силу тесноты помещения четыре часа то сидел, то стоял и беседовал с людьми, которые его узнавали. В результате «публика с обоих концов вагона подошла к среднему отделению, обступила и очень внимательно и тихо прислушивалась. Были крестьяне, мещане, рабочие, интеллигенты, два еврея, одна гимназистка… записывала разговор, потом сама в него вступила в защиту науки, возражая Л. Н-чу. Л. Н. горячился». Поезд ехал долго, и до Козельска они добрались к пяти вечера 28 числа.

На пролетке добрались до Оптиной пустыни и решили переночевать. Из письма Льва Николаевича дочери Александре: «Переночуем (в Оптиной пустыни. – В. Р.) и завтра поедем, если будем живы, в Шамордино. Стараюсь быть спокойным и должен признаться, что испытываю то же беспокойство, какое и всегда, ожидая всего тяжелого, но не испытываю того стыда, той неловкости, той несвободы, которую испытывал всегда дома». Толстой не ложился спать, а что-то долго писал в дневнике. Он был измученный, уставший, но довольный, что наконец исполнил задуманное.

А в это время в Ясной Поляне был полный хаос. Утром, проснувшись, Софья Андреевна не обнаружила мужа, а дочь передала ей письмо отца. Нервы Софьи Толстой не выдержали, и, не дочитав письмо, она выскочила из дома к пруду, намереваясь покончить жизнь самоубийством. Она упала в воду, но ее успели вытащить. Но она не могла сдержать своих эмоций, билась в истерике, колола себя ножницами, била в грудь молотком. Со слов Александры Львовны: «…весь этот ужасный кошмарный день у меня было двойное чувство. С одной стороны, мне все казалось, что горе матери очень преувеличено, что она ничего не сделает с собой, и только хочет напугать нас, чтобы мы дали знать отцу, а с другой стороны, было сомнение, не может ли она действительно сделать что-нибудь с собой, и тогда ярко и настойчиво вставала мысль об отце, об его отчаянии в случае, если он узнает, что с ней могло что-нибудь случиться».

Софья Андреевна просила узнать, в какую сторону взял билеты Лев Николаевич, чтобы суметь поехать за ним. Лакей «Ваня, вернувшись из Ясенок, сообщил, что на поезд № 9 в кассе было выдано четыре билета: два второго класса до станции Благодатное (откуда идет дорога в Кочеты к Сухотиным) и два третьего класса до станции Горбачево (где нужно пересаживаться, чтобы ехать в Шамордино к М. Н. Толстой). Сведения были достаточно неопределенны: Лев Николаевич мог поехать в том и другом направлении».

Вечером в Ясную Поляну нанес визит князь Д. Д. Оболенский, заявивший, что приехал не как корреспондент, а как друг семьи. Но тем не менее попросил разрешить ему написать в газетах о том, что происходит. «Вся Тула говорит об этом! Я думаю, что я имею право написать. Я счастлив, что граф всегда был со мною более чем откровенен». Но он глубоко заблуждался, Лев Николаевич считал его скучным и чуждым человеком. Однажды после его ухода даже предлагал изобразить «нумидийскую конницу» (что это такое, вы узнаете, прочитав подглавку «Словарь Толстого и семьи Толстых»). Но сообщения князя в газетах поднимут ненужную шумиху вокруг имени Льва Толстого. Однако Софья Андреевна беседует с Оболенским и сообщает ему текст последнего письма, по-видимому надеясь, что, привлекая всеобщее внимание, ей удастся найти мужа.