Чтение онлайн

Наполеон почувствовал, что ему необходимо немедленно вернуться в Париж, чтобы личным присутствием упрочить свое положение и в то же время принять меры предосторожности против Австрии. Он сел на коня, во весь опор примчался из Вальядолида в Бургос и отсюда в шесть дней достиг Парияса. 23 января он явился в Париж, точно упав с неба. В знаменитой сцене, которую он 28 января устроил Талейрану, он дал волю своему гневу: он осыпал его оскорблениями и бранью, ставя ему в упрек даже участие в убийстве герцога Энгиенского и в испанской катастрофе. Талейран выдержал грозу с невозмутимым хладнокровием; говорят, после этого свидания он заметил только: «Как жаль, что такой великий человек так дурно воспитан!» На следующий день император велел отнять у Талейрана оберкамергерский ключ и временно удалил его от своей особы, но тем и ограничил наказание; быть может, он боялся слишком взволновать общественное мнение при столь критических обстоятельствах. Следовавшие затем месяцы, т. е. февраль и март, Наполеон, не покидая Парижа, употребил на то, чтобы передвинуть часть своих военных сил к Рейну и Верхнему Дунаю, отрядить Даву к Бамбергу, Удино к Аугсбургу и Массена к Ульму и мобилизовать контингента Рейнского союза, Варшавского герцогства и Италии, словом — по всей линии выставил войска против Австрии. Свою ярость против последней он изливал в неистовых словах: «Какие доводы приводит Австрия? Что ей грозит опасность? Или она в своем образе действий следует басне о волке и ягненке? Любопытно было бы видеть, как она докажет мне, что я ягненок, и как сама будет силиться стать волком». Он грозил, что тотчас пойдет против нее, разорвет ее на части и сотрет в порошок.

Австрийское нападение. Но готовясь вести эту войну со страстностью, с яростью, он все-таки смотрит на нее с отвращением: она ему ненавистна, так как он чувствует, что даже в случае удачного исхода она будет иметь пагубные последствия и повлечет за собою нескончаемые беспокойства. В частности он рисковал из-за нее поссориться с Россией. В случае раздела Австрии Галиция, связанная с Польшей и племенным родством и симпатиями, вероятно, в неодолимом и естественном порыве сольется с Варшавским герцогством; расширение последнего встревожит Россию, которая в этом факте будет склонна видеть начало восстановления Польши, и между обеими империями возникнет спор, с трудом поддающийся разрешению. А в существовании союза с Россией, который едва ли пережил бы новый европейский кризис, Наполеон все еще видел естественное средство предотвратить самый кризис. Достаточно, если бы Александр решился, наконец, повысить тон, заговорить ясно и определенно, открыто объявить себя союзником Франции; тогда иллюзии, которые питала Австрия, рассеялись бы, и она отказалась бы от войны. Наполеон судорожно, неутомимо хватался за мысль обуздать и сдержать Австрию при помощи России.

Перед своим отъездом из Вальядолида он опять обратился к царю с горячим призывом: повторяя свои эрфуртские доводы, он предлагал сообща сделать предостережение Австрии, чтобы заставить ее отменить свои враждебные мероприятия. Застав в Париже Румянцева, он задержал его здесь на некоторое время и старался пленить его, настроить в желательном ему смысле, привить ему свое страстное убеждение. В доказательство своего миролюбия он предлагал, чтобы Александр гарантировал Австрии ее территориальную целостность, если венское правительство согласится разоружиться.

Но Александр упорно отказывался понять его и следовать за ним. Не то, чтобы он желал сейчас новой войны в Германии; напротив, он хотел бы на время обеспечить европейский мир; но веря Австрии больше, чем Наполеону, он считал слух о воинственных замыслах императора Франца и его министров выдумкой, приписывал их взволнованность законным опасениям и полагал, что лучшее средство успокоить их — не скупиться на успокаивающие слова. Поэтому он ограничился тем, что через посредство Шварценберга, присланного к нему в качестве чрезвычайного посла, рекомендовал австрийцам спокойствие и терпение, не закрывая им, однакоже, видов на будущее и не осуждая их на вечное смирение. Но его заявления оказали как раз противоположное действие: стараясь удержать австрийцев от войны, он только еще больше подстрекнул их, и дальнейшие события застигли его врасплох. 10 апреля главная австрийская армия под начальством эрцгерцога Карла перешла без предварительного объявления войны границу, вторглась в союзную с Францией Баварию и открыла военные действия [44] .

Состояние Европы в 1809 году. Европа представляла тогда следующую картину. 310 000 австрийцев шли войною на Рейнский союз и Итальянское королевство, охваченные неведомыми ранее побуждениями: до сих пор в Австрии правительство распоряжалось конгломератом народностей; теперь оно пыталось спаять эти народности общим патриотизмом и «превратить себя в нацию». Наполеон мог противопоставить ей лишь наскоро сформированную армию, составленную из неравных по качеству элементов, из горсти ветеранов и большого числа новобранцев, в общем уступавшую тем несравненным армиям, которые дрались при Аустерлице, при Эйлау и Фридланде. За спиною он оставлял во все возрастающем беспокойстве Францию, утомленную войной, изнуренную и обуреваемую опасениями.

В Германии, где ему предстояло отражать удар, почва дрожала под его ногами: на юге Тироль восстал против баварского владычества и звал назад своих старых владык; на севере прусский двор, колеблясь между ненавистью и страхом, то замышлял заговоры, то повергался ниц, а часть прусской армии готова была по собственному желанию взяться за оружие и примкнуть к отрядам Шилля, Дёраберга и Врауншвейг-Эльса. В Италии, где Тоскана и Рим уже были окончательно присоединены к Франции (30 мая 1808 г. и 17 мая 1809 г.), возрастало недовольство, а грубый арест папы (6 июля 1809 г.), произведенный без формального приказания императора, чрезвычайно раздражил религиозные чувства католиков.

В Испании снова сформировались инсуррекционные войска; гверильи всюду тревожили французские колонны и истребляли их по частям; героическое и свирепое сопротивление Сарагоссы показало, как опасна эта испапская война.

Турция ускользала из-под влияния Наполеона: видя, что в Тильзите и Эрфурте ее принесли в жертву, потрясаемая периодически смутами, она сблизилась с Апглией и заключила с нею договор о Дарданелах (5 января 1809 г.), который положил конец разногласиям между этими двумя государствами и воскресил британское влияние в Константинополе [45] . Набег боснийцев грозил опасностью французским владениям в Иллирии.

Всюду поддерживая врагов Франции своими субсидиями, Англия возвещала грандиозную высадку на французском побережье и намечала для этого Антверпен. Словом, Англия,

Испания и Австрия составили новую коалицию, счетом пятую; кроме того, образовался тайный союз между этими державами, с одной стороны, и Пруссией, германскими народностями и всеми европейскими аристократиями — с другой. Еще ни разу Империи не грозило такое яростное нападение.

Отложение России. Наполеону представлялся случай испытать боевую ценность союза с Россией, который он рассчитывал сделать своей главной опорой. Александр не сумел предупредить войну; примет ли он по крайней мере открытое участие в ней? Если Россия возьмется за оружие, если Александр выполнит обязательства, принятые им на себя в Эрфурте, — это сократит войну и несомненно приведет ее к выгодному для Франции окончанию. Правда, Россия была занята борьбою со Швецией: в Финляндии и на Ботническом заливе еще продолжались военные действия; но как раз в это время в Стокгольме вспыхнула революция (13 марта 1809 г.) [46] ; Густав IV был низложен, и на престол возведен безвольный Карл XIII. Этот переворот ускорил заключение мира; последний был заключен в Фридрихсгаме и санкционировал присоединение Финляндии и Аландских островов к России (17 сентября 1809 г.). Кроме того, Россия все еще воевала с Персией и Турцией: на Дунае ее войска возобновили военные действия, прерванные в предыдущем году, и старались вынудить у Порты уступку дунайских княжеств соответственно Эрфуртскому соглашению. Тем не менее Россия располагала достаточными силами, чтобы оказать французам в высшей степени существенную помощь: диверсия в Галиции или Венгрии, поставив Австрию между двух огней, отвлекла бы ее назад к востоку и парализовала бы ее стремление к Рейну.

Но двинется ли Россия? Наполеон прилагал все усилия, чтобы склонить ее к этому. Его недавно найденная переписка с Коленкуром проливает яркий свет на этот период; она свидетельствует о том, что сначала Наполеон совершенно искренно старался избежать войны, и показывает, как остро он в момент взрыва ощущал нужду в посторонней помощи и какое большое значение придавал содействию России. Эта переписка — не что иное, как ряд настойчивых, упорных, горячих призывов. В пламенных выражениях он заклинает царя отозвать своего посла из Вены и двинуть свои войска в пределы Галиции; он назначает ему свидание под стенами Вены и предлагает ему долю в своей славе. «Неужели император (Александр) захочет, чтобы его союз оказался бессильным и бесполезным для общего дела? Вы хорошо знаете, что я не боюсь ничего. Но я в праве ожидать, что Россия для блага союза и спокойствия мира будет действовать решительно», — писал Наполеон Коленкуру.

Для достижения этой цели он рад обещать все, взять на себя всякое обязательство: он предлагает теперь me заключить соглашение с Россией, которым были бы подробно определены и ограничены результаты войны; он готов сузить свои притязания; он ничего не возьмет себе при разделе Австрии. «Можно будет разъединить три короны Австрийской империи… Когда это государство будет таким образом разделено, мы сможем уменьшить численность наших войск; заменить эти всеобщие наборы ставящие под ружье чуть не женщин, небольшим числом регулярных войск и упразднить таким путем систему больших армий, введенную покойным прусским королем (Фридрихом II). Казармы превратятся в дома призрения, и рекруты останутся у сохи… Если желательно будет и после победы гарантировать неприкосновенность австрийской монархии, я дам согласие на это, лишь бы только она была вполне разоружена». Во всяком случае, можно заключить соглашение по вопросу о будущей судьбе австрийской Польши.

Александр не потребовал ни одного из этих обязательств, обещал Наполеону самое широкое содействие, но решил помогать ему только для вида и вести с Австрией чисто фиктивную войну. Он не постеснялся даже предупредить австрийцев о своих намерениях. «В знак своего полного доверия император сказал мне, — писал Шварценберг, — что в пределах человеческой возможности будут приняты все меры с целью избегнуть враждебных действий против нас. Он прибавил, что находится в странном положении, так как не может не желать нам успеха, хотя мы и являемся его противниками». Русским войскам, которые должны были действовать в Галиции, приказано было избегать по возможности всяких столкновений, всяких неприязненных действий, и самое выступление их в поход было с умыслом сильно замедлено.