Том 10. Господа «ташкентцы». Дневник провинциала
Шрифт:
— Tr^eve de fausse honte! [113] — картавит между тем Коля, — у нас условлено рассказать друг другу все наши prouesses! [114] Следовательно, извольте сейчас же исповедоваться передо мной, как перед духовником!
Ольга Сергеевна на мгновение заминается, но потом вдруг бросается к сыну и прячет у него на груди свое лицо.
— Nicolas! Я очень, очень виновата перед тобой, мой друг! — шепчет она.
— Еще бы! такая хорошенькая! Mais sais-tu, petite m`ere, que m^eme `a pr'esent tu es jolie `a croquer… parole! [115]
113
Прочь ложный стыд!
114
подвиги!
115
А знаешь ли ты, мамочка, даже сейчас ты прелестна, как херувим… клянусь!
— Ah! tu viens de m’absoudre! mon g'en'ereux fils! [116]
— Не только абсудирую, но и хвалю! Итак…
— Ах, «он» так любил меня, а я была так молода… Ты знаешь, Pierre был очень груб, и хотя в то время это мне нравилось… mais «lui»! C’'etait tout un po`eme. Il avait de ces d'elicatesses! de ces attentions! [117]
— Та-та-та! Вы, кажется, изволили пропустить целую главу! а этот кавалерист, который сопровождал вас за границу? Тот, который так пугал mon grand oncle Paul своими усами и своими jurons?? [118]
116
Ах! ты меня простил! Мой великодушный сын!
117
зато «он»! Это была настоящая поэма. Он был так нежен, так внимателен!
118
грубостями??
— C’'etait un butor! [119]
— Passons [120] . Но кто же был этот «он», celui qui avait des d'elicatesses? [121]
— Он писал сначала в «Journal pour rire», потом в «Charivari», потом в «Figaro»… Ах, если б ты знал, как он смешно писал! И все так мило! И мило и смешно! И как он умел оскорблять! Et avec cela brave, maniant `a merveille l’'ep'ee, le sabre et le pistolet! [122] Все журналисты его боялись, потому что он мог всех их убить!
119
Это был грубиян!
120
Дальше.
121
тот, который был так нежен?
122
И вместе с тем бравый, чудесно владеющий шпагой, саблей и пистолетом!
— Et joli garcon? [123]
— Beau… mais d’une beaut'e! [124] Повторяю тебе, это была целая поэма! Et avec ca, adorant le tr^one, la patrie et la sainte 'eglise catholique! [125]
Ольга Сергеевна вздыхает и как-то сосредоточенно мнет в своей руке ветку цветущей сирени. Мысли ее витают там, на далеком Западе, au coin du boulevard des Capucines [126] , № 1, там, где она однажды позабыла свой bonnet de nuit [127] , где Anatole, который тогда писал в «Figaro», на ее глазах сочинял свои милейшие blagues (oh! comme il savait blaguer, celui-l`a! [128] ) и откуда ее навсегда вырвал семейный деспотизм! В эту минуту она забывает и о сыне и о его prouesses, да и хорошо делает, потому что вспомни она об нем, кто знает, не возненавидела ли бы она его как первую, хотя и невольную, причину своего заточения?
123
И красивый малый?
124
Красив… изумительно красив!
125
И вместе с тем он обожал трон, отечество и святую католическую церковь!
126
на углу бульвара Капуцинок.
127
ночной чепчик.
128
фантазии, шутки (о, как забавно фантазировал!).
— Ну, а насчет Прудона как? — пробуждает ее голос Nicolas.
— N’en parlons pas! [129]
Ольга Сергеевна говорит это уже с оттенком гнева и начинает быстро ходить взад и вперед по кругу, обрамленному густыми липами.
— Вообще, будет обо всем этом! — продолжает она с волнением, — все это прошло, умерло и забыто! Que la volont'e de Dieu soit faite! * [130] A теперь, мой друг, ты должен мне рассказать о себе!
129
Не будем говорить об этом!
130
Да исполнится воля божия!
Ольга Сергеевна садится, Nicolas с невозмутимой важностью покачивается на скамейке, обнявши обеими руками приподнятую коленку.
— Et bien, maman, — говорит он, — nous aimons, nous folichonnons, nous buvons sec! [131]
Maman как-то сладко смеется; в ее голове мелькает далекое воспоминание, в котором когда-то слышались такие же слова.
— Raconte-moi comment celat’est venu? [132] — спрашивает она.
131
Что ж, мама, мы любим, шалим, выпиваем!
132
Расскажи мне, как это с тобой случилось?
— Mais… c’est simple comme bonjour! [133] — картавит Nicolas, — однажды мы были в цирке… перед цирком мы много пили… et apr`es la repr'esentation… ma foi! le sacrifice 'etait consomm'e! [134]
Ольга Сергеевна, ожидавшая пикантных подробностей и перипетий, смотрит на него с насмешливым удивлением. Как будто она думает про себя: странно! точь-в-точь такое же животное, как покойный Петька!
— И ты?.. — спрашивает она.
133
Но… это просто, как день!
134
И после представления… черт возьми! жертвоприношение было совершено!
Но Nicolas подмечает насмешливый тон этого вопроса и спешит поправиться.
— Maman! — говорит он восторженно. — C’'etait, comme vous l’avez si bien dit, tout un po`eme! [135]
Эта фраза словно пробуждает Ольгу Сергеевну; она снова вскакивает с скамейки и снова начинает ходить взад и вперед по кругу. Прошедшее воскресает перед ней с какою-то подавляющею, непреоборимою силою; воспоминания так и плывут, так и плывут. Она не ходит, а почти бегает; губы ее улыбаются и потихоньку напевают какую-то песенку.
135
Это была, как вы прекрасно сказали, настоящая поэма!
«C’'etait tout un po`eme!» — мелькает у ней в голове.
Проходит несколько дней; рассказы о прошедших prouesses исчерпываются, но их заменяет сюжет столько же, если не больше, животрепещущий. Дело в том, что Ольга Сергеевна еще за границей слышала, что в Петербурге народились какие-то нигилисты, род особенного сословия, которого не коснулись краткие начатки нравственности и религии и которое, вследствие того, ничем не занимается, ни науками, ни художествами, а только делает революции. Когда же она, сверх того, узнала, что в члены этого сословия преимущественно попадают молодые люди, то материнским опасениям ее не стало пределов. Она тотчас же собралась писать к «куколке», чтоб предостеречь и вразумить его, и, конечно, выполнила бы свое намерение, если б в эту самую минуту к ней не пришел Anatole с какою-то только что измышленною им bonne petite blague. Эта blague была так мила, так остроумна и весела, что Ольга Сергеевна целый день хохотала до слез и к вечеру не только утратила ясное представление о нигилистах, но даже почему-то вообразила, что это просто вновь открытая угнетенная национальность (les polonais, les italiens… les nihilistes! [136] ), которая, в этом качестве, имеет право на собственную свою конституцию и на собственные свои законы. Хотя же впоследствии события не один раз напоминали ей об ужасных делах этих «ужасных людей» и она опять собиралась писать по этому поводу к «куколке», но Anatole с своей стороны тоже не дремал и был так неистощим на blagues, что все усилия думать о чем-нибудь другом, кроме этих прелестных blagues, остались тщетными. Так продолжалось все время до самого переселения в Перкали. Тут она окончательно припомнила все слышанное о нигилистах и решилась немедленно испытать политические убеждения «куколки».
136
поляки, итальянцы… нигилисты!
Завтрак кончился; Nicolas только что рассказал свою последнюю prouesse и, покачиваясь на стуле, мурлыкает: «Mon p`ere est `a Paris»; * [137] Ольга Сергеевна ходит взад и вперед по столовой и некоторое время не знает, как приступить к делу.
— Надеюсь, мой друг, что ты не нигилист! — наконец отрезывает она, — нигилисты — это те самые, которые гражданский брак выдумали! *
137
«Мой отец в Париже».
— Maman! вы очень хорошо знаете, что я консерватор! — обижается Nicolas. *
— Je sais bien que vous ^etes un noble enfant! * [138] но знай, Nicolas, что если б когда-нибудь тебе зашла в голову мысль о революции… vous ne serez plus mon fils… vous m’entendez?.. * [139]
138
Я хорошо знаю, что вы благородный мальчик!
139
вы больше не будете мне сыном… вы меня понимаете?..