Чтение онлайн

Склонилась над книгой приплода и начала быстро, сердито писать, диктуя себе: «Порядковый номер. Время рождения. Мать. Отец…»

Покрасневший, как столовая свекла, потный, задыхающийся Орешков бормотал виновато:

— Понял, понял. Больше не буду. — Потом зло ударил кулаком по столу. — Проклятая привычка!.. Работать по конной части я начал до революции, у помещика-самодура. Там и пристрастился к этой белиберде. И вот как въелась — до старости не могу вылечиться.

— Не мешайте работать. Раньше надо было кулаками стучать на вашего самодура. Я тут ни при чем, — нараспев, с доброй ноткой сказала Домна Борисовна. — Как записывать вашу Неврастенику? Скорей думайте — из-за вас сидим.

Отложила перо и, уже вполне успокоившаяся, выжидательно глядела на Орешкова, который гундосил:

— Эн-тэ… Эн-тэ…

— Мал вам русский язык?

— Помогите, Домнушка! — взмолился он.

— Нет, сами. Это вам в наказанье.

— Павел Мироныч, вы же давно придумали, — сказал Лутонин. — Помните — недотрога?

— Я согласна, жаль только, что нельзя произвести ласкательное, — заметила Домна Борисовна.

— А можно, — Павел Мироныч просиял весь. — Недотрожка.

— Слава богу, немного получше Неврастениченьки.

И записала: «Недотрога».

— Начнем по старшинству, — сказала она, открывая конюшню взрослых жеребцов.

Конюшня отличалась от родилки только в мелочах: не оштукатурена, переборки между стойлами не до потолка и двери решетчатые, чтобы кони могли знакомиться и сдружаться со своими соседями, а дежурный конюх — видеть их все время.

Остановились перед дверью, за которой был крупный рыжий жеребец. Подняв голову, он так внимательно глядел на окно, — следил ли за чем-то, задумался ли, — что не почуял подошедших.

— Терек… Терентий Тагорович… — ласково окликнула его Домна Борисовна.

Конь шевельнул ушами, слегка повернул голову и отозвался коротким хрипловатым, не очень доброжелательным ржаньем: слышу, мол, слышу, рад тебе, только я очень занят.

— Терентий Тагорович, повернись к нам, гости пришли.

Опять ржанье, но уже более мягкое, и жеребец не спеша повернулся. Домна Борисовна вошла к нему, потрепала по шее, огладила бока, затем начала почесывать за ушами. Почесывая, говорила ласково и внушительно:

— Это — главный папаша, вернее, дедушка нашего завода — Терек, сын Тагора. Дедушка у нас знаменитый, много раз скакал на московских ипподромах, брал первые призы, получал премии. Ему уже третий десяток. — «Третий десяток» Домна Борисовна сказала с той гордостью, как «девятый десяток», когда речь о человеке. — Сейчас он на покое. Зато отличаются дети, внуки. У дедушки большое потомство, разгуливает оно по всему Союзу. Многие отличились на фронте. У нас груда писем — командиры, бойцы очень довольны.

Конь положил голову Домне Борисовне на плечо и сильно, с явным удовольствием дышал, раздувая ноздри.

— Терентий Тагорович… Терешенька, не очень наваливайся. Головка у тебя вон какая. Ты не всю на меня, держи немножко и сам.

Но для коня это было невразумительно. Домна Борисовна скоро устала и отошла. Конь потянулся за ней, заржал.

— Что, мало? Говорила: не наваливайся.

— Сейчас, Тереха, так и быть, услужу по старой дружбе. — Павел Мироныч вошел к коню, похлопал, погладил, почесал, потом взял его за челку. — Давай-ка покажемся новому директору, какие мы молодцы, — повернул коня так, этак, чтобы могли оглядеть кругом. — Ну, как? Хороши дружки?

— Один другого краше, — с доброй усмешкой сказала Домна Борисовна. — Что конь — что наездник.

— Спасибо за похвалу. Да-а, были и мы в свое время орлами. Помнишь, Тереха? И-их-х… — Орешков задорно тряхнул головой. — А теперь вот старики… Да это ничего, мы и в стариках не последние. Урсанах, ты, я… Старше нас на заводе нет. В списке кадров стоим под первыми номерами. Ну, до свиданья!

— Еще минутку, поверните Терека сюда головой, — попросил Лутонин.

Без единого сколько-нибудь значительного изъяна, конь был особенно хорош спереди. Если в движениях, неторопливых и осторожных, в некоторой худобе тела сказывалась старость, то в легкой гордой голове с быстрыми, темно-блестящими, выпуклыми глазами была еще огненная молодость.

Миновав несколько отделений, Домна Борисовна остановилась перед жеребцом светло-рыжей масти.

— Вот другой наш папаша, дончак Феникс. Тоже скакал, брал призы, премии. Феникс, а ну, покажись!

Она загремела дверью, как бы открывая ее. Жеребец заржал высоким, чистым, металлическим голосом, быстро повернулся и начал тыкаться головой в дверь.

— Хорош голосок? С таким можно выпускать на сцену, в оперу. Феникс по всем статьям что надо: красавец, отличный косячник, первый соловей.

Застоявшийся жеребец, весь дрожа, сильно напирал на дверь, бил в пол копытами и громко, требовательно ржал.

— Надоело стоять, — понимаю, понимаю. Потерпи еще денек, два, а там пойдешь в косяк. — Она повернулась к Лутонину: — Англичане легче переносят стойло — домоседы, а дончаки, как пахнуло весной, с ума сходят по воле. И в степи, как рыба в воде. Англичанин чуть-чуть ушиб, наколол ногу и уже хромает, надо ставить в изолятор, а дончаку все нипочем, дончак в изоляторе — редкость.

В конюшнях, где были кобылицы и молодняк, останавливались также на выбор: обстоятельно всех за один обход не осмотришь, не запомнишь. У Степана Прокофьевича уже начали путаться имена, масти, родословные. И когда после обхода он попытался припомнить виденное, то оказалось, что вполне отчетливо запомнил очень мало. Ярче всего Домну Борисовну: в шерстяной вязаной кофте, в верблюжьем пушистом платке, идет неторопливо, внимательно ко всему приглядывается и ничего не пропустит. «Опять натрусили сена… подметите! Мели? Плохо, еще раз», «Жеребенок у Ромашки туманится. Последите, что с ним». Ее замечания коротки, суховаты, но спокойны, тихи, и трудно сказать, чего в них больше: начальнической строгости или дружеского уговора.

Вернулись к родилке.

— Я, признаться, устал. — Павел Мироныч опустился на скамью при входе. — Приземляйтесь, товарищи!

— Меня прошу извинить, — Домна Борисовна начала прощаться. — Мне надо…

— Никаких «надо», — сказал Орешков. — Идите спать! Вы же не отдыхали со вчерашнего дня.

— Откуда такая осведомленность?

— Разошлись мы после полуночи. Вы не домой, а сюда. И вот только что ожеребилась Нивернеза. Кто же дежурил при ней? Вы, определенно, не ложились спать.

— Мне и не надо, я на ногах сплю. Не верите? — Домна Борисовна всю тяжесть корпуса перенесла на одну ногу, другая едва касалась пола, склонила голову, изобразила необыкновенное сходство с дремлющим конем. — Вот так… как Терпсихора Хакасская.

На этот раз веселей всех смеялся Орешков.

— Эхо-хо, опять идти, — проворчал он, вставая. — И что за удовольствие находят в этом люди?

— Вот, — сказала Тойза, вводя Конгарова в комнату для приезжих, — вся тебе. Отдыхай! — и погладила его по плечу.