Чтение онлайн

— А чем ты плохая девушка? Эпчелей — не ребенок, знает, что ему нужно.

— Ты, однако, смеешься надо мной.

— Покою не дает мне, все про тебя толмит.

Исподволь Тойза приучила девушку к мысли, что они с Эпчелеем — как орел с орлицей, лучшей пары не придумаешь; и когда Эпчелей посватался, Аннычах согласилась.

…Все время она поднималась вверх и вверх: просто табунщица, старший табунщик, бригадир, невеста Эпчелея, — а получилось, будто все время падала. Никому не нужна, кроме своего жениха. И ему нужна ли? Где же тот погибельный день?

Аннычах бродила по двору, вслушиваясь в громкий мужской говор на террасе, похожий на спор. Ей сильно хотелось туда, за стол, но при таких важных гостях — сразу два директора — она не решалась войти. Вдруг мать нахмурится и скажет: «А ты зачем? Уходи! Не лезь к взрослым!» Воспитанная в придирчивой, назойливой строгости, Тойза перенесла эту строгость и на свою любимую Аннычах. Любить, по ее понятиям, и значило — в первую очередь быть строгой. И вдвойне строгой была она, когда дело касалось поведения дочери при чужих людях: «В разговор — ни под каким видом! Спросят — ответь. А сама — ни-ни!.. Сиди и слушай. А лучше всего: когда чужой человек в дом — ты из дому».

Кто-то из гостей сказал:

— А где же Аннычах? Она, кажется, вернулась?

— Да-да, где Аннычах? — подхватил другой.

Потом раздался зов матери:

— Анны-ча-ах, иди домой! Скорей! Гости не хотят без тебя садиться за стол.

Гости не то чтобы решительно отказывались садиться без нее, они и сели и начали кушать, но хотели, чтобы и Аннычах была с ними. Особенно хлопотал об этом Конгаров, он даже несколько вторгся в область хозяйки дома — поставил рядом с собой стул и объявил:

— Это для Аннычах.

Когда все уселись, Лутонин сказал:

— Кони, коровы, овцы… Но я совсем не вижу у вас полей.

— Теперь уже не у нас, а у вас, — с быстрой неясной улыбочкой заметил Застреха.

— У нас — так у нас.

— Их тут… вроде пуговицы на балахоне. Всего две тысячи га.

— Две тысячи? — переспросил Лутонин. — Я не ослышался?

— Не ослышались. — Опять та же улыбочка. — И эти больше для моды. Только пашем да сеем, а хлебушко едим привозной.

— Почему?

Застреха откинулся на спинку стула, расстегнул ворот своей черной суконной гимнастерки, глубоко вздохнул и заговорил, подчеркивая то насмешливым, то снисходительно-печальным выражением лица и небрежным тоном, что говорит это уже не впервые, для него это скучная азбука:

— А потому, что Хакассия не создана для земледелия. У хакасов есть поговорка: «Бог благословил нас травой и проклял ветром». А по-моему, и на траву он поскупился. Зато уж ветра-ветра… Всю весну, с марта по июнь — ветер. И, знаете ли, не какой-нибудь там интеллигентный, благовоспитанный зефир, а «монгол». Сухой, холодный, свирепый «монгол». И, дьявол, не дует, как другие, а шаманит. — Застреха сделал быстрое вихревое движение рукой. — И фю-ю-ить к небу. За всю весну ни дождинки. Даже рос нету. А если и падет капля — ее тут же слизнет наше жадное солнышко. Вот и жди урожая!

— Вы преувеличиваете, — сказала вдруг Иртэн.

Застреху будто неожиданно и сильно кольнули, он сразу, одним рывком, и выпрямился и повернулся на голос; лицо стало жестким, допрашивающим: кто это сказал? А ну, сознавайся!

Крепко стиснув пальцы, Иртэн выдержала этот взгляд и повторила:

— Преувеличиваете. Изображаете однобоко.

Так же мгновенно, как исчезла, к Застрехе вернулась прежняя снисходительная насмешливость, но если раньше она была рассеяна на всех помаленьку, то теперь сосредоточилась на одной Иртэн.

— Интересно, как оно будет выглядеть, если изобразить разнобоко.

— Степная земледельческая Хакассия является зоной недостаточного увлажнения — это верно, — говорила Иртэн, — но не в такой уж степени, как получается у вас. Триста миллиметров осадков в году все-таки есть. И когда они выпадают удачно, бывают замечательные урожаи.

Застреха внимательно глядел на девушку. Бледноватое тупоносенькое лицо, черные, гладко зачесанные скучные волосенки, старая, побурелая жакетка, на правой руке не совсем отмытые пятна чернил. Школьница. Но какая дерзкая: «преувеличиваете», «однобоко».

Иртэн чувствовала, что и другие глядят на нее, и, может быть, так же, как Застреха. Она позабыла все горячие, яркие слова, какие находила, когда мысленно возражала Застрехе. А теперь — лишь бы не онеметь совсем.

— Были годы, когда колхозники не знали, куда ссыпать хлеб. В амбарах, в избах — везде полно. Вы скажете, что так бывает раз в пятилетку?

— Да, хотел сказать. Продолжайте!

— Строить хозяйство только на одних счастливых годах, конечно, нельзя. Но у нас есть выход — искусственное орошение. Уже орошается почти сто тысяч гектаров. Там урожаи каждый год. И можно оросить гораздо больше.

— Знаю, милая, все знаю. Но вот тут-то и начинается главная беда, с этого самого орошения. Давайте забудем книжечки, учебнички, довольно повторять школьные уроки! Посмотрите туда!

Все повернулись к окнам, поглядели в степь. Там будто сильно надымили — небо, воздух были серовато-сизы, черты холмов расплывчаты, как в тумане.

— Видите, какая муть? Это не пожар, не дым. Это наше земледелие, наши поля, наш урожай летит к черту на кулички. Через двадцать — тридцать лет «монгол» распылит все наши поля. Уже кое-где управился. Пять лет назад была пшеница в мой рост, а теперь — мертвый галечник. И трава не растет. Земледелием да орошением мы только губим Хакассию. Были хорошие пастбища — мало нам, давай распашем. Ну и допашемся, — не останется и пастбищ. — Застреха, говоривший для всех, тут обратился особо к Иртэн: — Опять скажете, что преувеличиваю?

— Вы берете одну, плохую сторону — недостаток влаги, суховеи, выдувание почв. Послушать вас…

— И надо послушать, надо бросить плуг и разводить скот, как всегда было.

— Нет-нет-нет! Надо совсем другое: орошение, лесомелиорацию, снегозадержание. Тогда и скоту будет лучше, — скороговоркой пробормотала Иртэн и умолкла.

Во все время разговора она чувствовала себя, как при подъеме на гору: в груди тесней-тесней, и вот наступил момент — дальше не могу, надо отдышаться.

К Иртэн подошла Аннычах, шепнула на ухо:

— Какая ты хорошая, — и вернулась на прежнее место.

Когда Иртэн говорила, Аннычах не отводила от нее глаз, не пропустила ни одного слова. Было удивительно, грустно, завидно. «Какая смелая: спорит с самим Застрехой. И какая умная: все слушают ее. А мне и не повторить — лесомери… лесореми… Вот почему не хотят знать меня. Я глупая, скучная, ничего не знаю. Иртэн училась, я забывала. Она читала, я вышивала кисеты Эпчелею». Склонившись пониже над тарелкой, чтобы скрыть волнение, Иртэн исподтишка поглядывала на Застреху, оценивая, велика ли еще «гора», хватит ли у нее духу одолеть такую. «Гора» была еще велика — Застреха и не думал сдаваться, он все еще наступал.