Чтение онлайн

— Почему же вы молчали, когда составляли посевной план?! — упрекнула его Домна Борисовна.

— Все равно короче не стал бы. Мы же с вами вместе и так и этак уминали его, утрясали — больше не поддается. Сами видите, какой здесь дикий климат, может быть, надо весь сев свернуть в одну неделю, в один даже день. Но по рабочей силе, по тяглу никак это невозможно. И к чему заводить шум-гам?

— Не лучше ли спрятать глаза в карман? — насмешливо досказал Лутонин. — Такой зрячий, знаете ли, хуже слепого.

— И чего вы взъелись на одного меня? Солнышко жарит всех одинаково, суховей дует тоже для всех. И никого это не беспокоит. Парторг, директор — все кругом молчат. Почему на всю Хакассию обязан вопить: «Беда! Горим!» — один Окунчиков? С посевной у нас не хуже других, мы не из последних.

— Нам чужая беда — не утеха, — прервал Окунчикова Степан Прокофьевич. — Не будем толочь воду: кто да что. Скажите, вот сейчас можно ускорить сев?

— Смотря по тому, как будет с пахотой. — Окунчиков вопросительно глянул на Хрунова.

— Не кивайте на соседа, его спросим особо. Отвечайте за себя!

— Надо подумать. Мы уже всяко уплотнялись, утрясались.

— Слышали, повторять не требуется. Утрясайтесь снова. Завтра все ваши соображения — ко мне. — Степан Прокофьевич хлопнул ладонью о стол. — Вот сюда!

Потом с тем же вопросом: можно ли ускорить сев, обратился к Хрунову.

— Можно, — ответил тот без уверток. — Ночи стоят светлые, полнолунные — работай, как днем. Но надо учесть и другое. Поля лежат вразброс: сотня гектаров здесь, другая там, третья еще где-то. Настанет рабочим время обедать — бредут на кухню в полевой стан. Час туда, час обратно, а машины стоят. Бывает и того хуже: если участок далеко от кухни, там рабочий сам же и повар. Пока он собирает по степи что-либо горючее: колючки, попрыгун, навоз, потом разводит костер, кипятит да варит — машина опять на простое. Надо завести другую практику: каждому работнику доставлять харч прямо на участок. И еще одно упущенье: положились на трактор и совсем почти забыли про коня. Заводу не занимать коней у соседа. Инвентарь конный — плуги, бороны, сеялки — тоже должен быть: когда пошло переключение с коня на трактор, этого инвентаря уйму сдали в отставку. Надо переворошить склад и все работоспособное двинуть на поля.

Направив Хрунова в склад пересмотреть погребенный там сельскохозяйственный инвентарь, Степан Прокофьевич спросил Домну Борисовну:

— Почему умолчал Окунчиков о раннем севе?

— Не умолчал, а сумничал. Самому ему про ранний сев и во сне не снилось. А услышал про него, да еще от такой зелени, как Иртэн, и заело: как можно что-нибудь раньше меня? Он везде так: «Нашли тоже новость, я это давным-давно знаю». Ему и прозвище — «Илья Петрович давным-давно про все одно». Только и слышишь от него: «Я говорил, я предвидел», — а все чужое. — Домна Борисовна заговорила о посевной, но с первых же слов споткнулась на Окунчикове и сказала раздраженно: — Мелкий, пустой человечишко. А такой мастер соваться под ноги! Вот постоянно так: за что ни возьмись, сначала надо перешагнуть через Окунчикова. Что «солнце жарит всех одинаково» — справедливо, а что «никого это не беспокоит, кроме Окунчикова да Опытной станции», — брехня. На самом деле вопрос, когда сеять, может быть, нигде не вызывает столько споров, как здесь. Одни говорят: сей как можно раньше, лови осенне-зимнюю влагу. Другие, наоборот, отстаивают поздний сев. У них тоже есть свой резон: первая половина хакасской весны — апрель и май — сухая, с сильными ветрами, которые выдувают из почвы, особенно из вспаханной, плодородный мелкозем, а с июня устанавливается теплая, тихая погода, начинают выпадать дожди. Были годы, когда поздний сев, под эти июньские дожди, давал богатейший урожай. Есть немало людей, которые отрицают всякие посевы, и ранние и поздние, на богарных землях [9] признают только поливные. У них свой резон: на богаре бывает чаще недород, чем урожай, и нет смысла работать два-три года ради одного урожая. И, наконец, есть такие, как Застреха, которые отрицают даже и поливное земледелие. И тоже как будто есть резон: вспашка способствует выдуванию, и поливные земли, бывшие до вспашки отличными пастбищами, могут обратиться в пустыню.

А пока она знает единственный вполне надежный посев — поливной, но об этом не приходится говорить за неимением оросительной системы. Ранний сев уже упущен. Выбор остался самый сиротский — либо продолжать посевную, как запланировали, либо сделать героическое усилие и закончить на недельку раньше. Она за то, чтобы посеять пораньше, без расчета на дожди: это все же надежней, а дожди, если будут, не испортят дела.

Пришел Орешков и сказал, что вернулись жеребята, которые были в отгоне.

— И как, много хромых? — спросил Лутонин, вспомнив перегон через город.

— Да, есть.

— Где они теперь?

— Тут, за околицей. Хотите взглянуть?

— Обязательно.

Неподалеку от конюшен ряд летних некрытых жердяных загонов — раскольных базов [10] . В них делают массовые переформирования конского поголовья: весной раздел табунов на косяки, осенью обратный свод косяков в табуны, таврение и отъем от маток подросшего молодняка.

Сбившись кучей, жеребята стояли в раскольном базе. С наружной стороны стояли четверо верховых табунщиков, ожидая, когда пришлют им смену.

— Здорово, ребята! — сказал, подходя, Степан Прокофьевич, оглядел их с головы до ног: обувь разбита, одежда порвана, лица в поту. — Устали?

— Есть маленько, — отозвались они.

— Скоро отпустим домок. Когда отдохнете, зайдите ко мне. — Он хотел знать все подробности перегона. Затем попросил стронуть жеребят с места.

Один из табунщиков начал насвистывать какую-то мелодию, похожую на птичью. Жеребята запрядали ушами и пошли возле изгороди, постепенно выстраиваясь гуськом.

Табунщик продолжал насвистывать. Жеребята водили хоровод: изгородь была круглая. Степан Прокофьевич, Домна Борисовна и Орешков внимательно присматривались к каждому. Некоторые прихрамывали, у других были ссадины, опухоли, мутные глаза.

После трех кругов жеребят остановили.

— Дорогонько обходятся перегоны, — хмуро сказал Степан Прокофьевич. — Из табуна голов десять надо отправлять в изолятор.

— И это не все и не главное, — подхватил Орешков. — Нормально мы отнимаем от маток после десяти месяцев, а этих отняли на шестом и сразу в поход за двести верст. Пятимесячных крошек из тихих безлюдных степей сразу на большую дорогу, где машины, телеги, пешеходы, всякие крики. Знаете, сколько свалилось на них тревог, страхов, напрасной беготни! — Павел Мироныч схватился за голову, как осажденный роем ос. — Это не прошло так. Я вот простым глазом вижу, что они и ростом ниже, и телом хуже, чем полагается.

— Смеряйте их, взвесьте!

Приехал Урсанах с новой сменой табунщиков. Усталых отпустили по домам. Начали отделять больных жеребят от здоровых.

В баз вошел табунщик, раскрыл между всеми отделениями воротца и пугнул жеребят. При перебежке табун рассеялся. Один жеребенок забежал в станок. Его смерили, осмотрели, ощупали, взвесили, таким же образом пропустили через станок весь табун. Жеребята оказались мельче тех, которые не были в перегоне и зимовали при матках.

Возвращаясь от базов, Домна Борисовна и Степан Прокофьевич приостановились на мосту через речку Биже. Домна Борисовна схватилась за перила. Стоять без опоры было опасно: дувший порывами ветер мог сбросить в воду. Кивая в пыльную муть, поглотившую холмы и курганы, она сказала:

— И все-таки спасение от наших бед там. Только там, на полях. В табунах, как бы ни старались, мы ничего не сделаем.

— Вы до сих пор думаете, что я не хочу сеять, — сказал Степан Прокофьевич. — Я сгоряча бахнул. Чтобы иметь добрых коней — прежде всего их надо кормить. Хорошее коневодство требует хорошего полеводства. Это не нуждается в доказательствах. Но на авось больше не сею.

— А как же?

— Я слишком хлебороб, чтобы выбрасывать втемную двадцать тысяч пудов отборных семян. Лучше скормлю их. Там ли… — он махнул рукой в сторону полей, — здесь ли… — показал вниз, на речку, — но где-то мы должны найти выход… А такое хозяйство, как сейчас, нетерпимо. Завтра сможете поехать со мной на Опытную станцию?

— Смогу.

«Газик» мчался во весь мотор. Было прохладное чистое утро. Стихший за ночь ветер не успел еще разыграться и напылить. Поглядывая по сторонам, Степан Прокофьевич расспрашивал шофера Тохпана, куда идут повороты от большака, чьи земли раскинулись вокруг, что зеленеет вдали — всходы или трава.

Слева на горизонте показалась кривая зеленая полоска нового оттенка.

— А это что?

— Тополя на Опытной станции.