Чтение онлайн

— Говори дома! Мы сыты, — зашумели по всему залу. — Давным-давно про все одно. Пора кончать! — И прокатился дружный смех.

Окунчиков сел.

— Вот правильно. Давным-давно надо так.

И снова смех.

Последней говорила Домна Борисовна:

Я слышу, как все в один голос: «Справимся. Давно бы так». Это очень хорошо. Это важнее, надежнее всяких цифр. — Она повернулась на момент к Кокову: — Не обижайтесь за ваши цифры, я не собираюсь хаять их. Спасибо вам за вашу большую помощь! Всей вашей станции спасибо! Я хочу сказать, что и самые хорошие, надежные цифры могут остаться пустой бумажкой, если рабочая масса не возьмет их крепко в свои руки, не поднимет на плечи, не скажет твердо: сделаем. Мы здесь это сказали, так и будет. Мне интересно другое. Почему до сих пор не было у нас этого слова?

— Потому что не делом занимались! — громко, с уверенностью, что так думает все собрание, ответил Хрунов. — Мыльные пузыри дули. И слова были под стать им, без начинки. А пошло настоящее дело, и слова пошли дельные.

— Правильно. Теперь давайте разберемся в другом. Почему только сегодня началось настоящее дело? Засухи, недороды, недокормы донимают нас давно. Сколько ворчали мы на землю, что не родит, на небо, что не дождит. А сказать: «Давайте не станем дожидаться, когда там, в небе, что-то переменится, вот у нас — Биже…» и не подумали.

— Значит, такого выдумщика не было, — опять отозвался Хрунов.

— Выдумщики тоже неспроста водятся. Где бывают, а где не бывают. Потому и не было у нас выдумщиков, что мы не думали. «Земля не родит, небо не дождит, ветер слишком сильно дует, конечно, неприятно, но переменить тут ничего нельзя: природа, климат не позволяют», — уперлись в это, как в стену, ничего другого и не видели. Недавно один человек сказал: если бы люди не думали о несбыточном, они и сейчас, наверно, колупали бы поля мотыгой. Полезные слова. Люди все время идут через нельзя. Давно ли нельзя было летать? Когда-то даже обогреться не умели и тоже, наверно, думали, что нельзя. Нельзя, немыслимо — это трудно, пока не умеем. А не нас ли Ленин учил, как одолевать трудности! Мало ли несбыточного сделали советские люди — все время шли через нельзя! В нашей стране уже завоевано бесконечное можно. Пусть у нас всегда будет на уме: можно, можно. Больше думайте о несбыточном — больше и сбудется. Природа — это такой клад, которому и конца нет, надо только подобрать к нему правильный ключ.

После общего собрания люди разделились по бригадам — обсудить отдельно свои бригадные дела.

Домна Борисовна и Степан Прокофьевич направились из клуба к мосту, где было запроектировано головное сооружение — плотина, шлюзы, водослив — и где еще накануне был поставлен полевой вагончик с красным флажком наверху — командный пункт стройки.

— Я, признаюсь, не ждал от вас этого, — сказал Степан Прокофьевич, пристально глядя на Домну Борисовну, будто в первый раз. — Вы удивили меня!

— Чем?

— Сначала вы встретили мой план довольно-таки прохладно.

— По-сибирски. — Домна Борисовна вспомнила, как жаловался ей один незадачливый поэт-гастролер, и, копируя его, заунывно, по-волчьи, прочитала: — «В Сибири встретили меня, скрыпя полозьями и сердцем».

Степан Прокофьевич посмеялся, затем вернулся к своему разговору:

— А сегодня выступили с таким жаром.

— Тоже по-сибирски: долго таяла, зато уж разлилась… — Заметив его внимательный, изучающий взгляд, она оглядела себя, никакого непорядка в костюме — как думала — не нашла и сказала смеясь: — Все не можете надивиться?

— У вас что-нибудь случилось?

— Почему вы думаете?

— Вид такой… приподнятый.

Домна Борисовна держалась прямей, говорила и двигалась резче, тверже, на лбу, в складке губ чаще появлялись черточки, придававшие лицу выражение настойчивости, вся она стала будто выше, тоньше.

— Вволю выспалась. Больше ничего, — ответила она и втайне порадовалась, что решимость стать смелей — «научиться летать» оказалась не пустой.

Из клуба валом хлынул народ и разделился на три потока: к рабочему конному двору, инструментальному складу и гаражу. Вскоре из склада донесся звон разбираемых людьми железных лопат; у гаража фыркнул, поперхнулся, громко прокашлялся и затянул равномерное, бесконечное «ра-ра-ра-ра-ра» трактор, уходя к речке; ему начал вторить другой, потом третий. К тракторному хору присоединились автомобили. Обгоняя одна другую, с лихими выкриками возчиков, покатили одноконные и парные брички, телеги, грабарки.

У командного пункта стояли Степан Прокофьевич, Домна Борисовна, Орешков, Иван Титыч и Миша Коков, назначенный производителем работ.

Люди, машины, подводы, равняясь с вагончиком, на котором краснел флажок, приостанавливались, одни получали от Кокова новые указания, другие — подтверждение прежних и затем растекались по берегу, размеченному вешками, колышками, зарубками.

Пришла последняя телега. Явка была полная. Миша Коков оглядел строительную площадку — там почти все уже были по своим местам — и сказал, поворачиваясь к Лутонину:

— Можно начинать.

— Пусть покурят.

— Закуривай! — крикнул Миша.

Команду подхватили, пронесли по всему фронту.

— Товарищ прораб, добровольцев принимаете? — спросил Степан Прокофьевич, выбирая лопату из груды привезенных в запас.

— Я тоже землекоп. Это моя первая, наследственная профессия, — сказал Иван Титыч.

Взялась за лопату и Домна Борисовна.

— В таком разе… — Павел Мироныч оглядел себя и вздохнул: — Э-хо-хо… Что ни шаг — то стыд. Вот угораздило человека. — Затем сердито рявкнул: — Да ну ее к черту! — он имел в виду свою ненавистную полноту. — Будь что будет, а стоять такой туше в свидетелях не позволю.

— О-о… целая бригада. Возьмем на перо. — Миша достал записную книжку. — Как будет называться? Кто бригадир?

В бригадиры на первый раз единогласно выдвинули Орешкова, насчет имени поступило несколько предложений: «Бригада стахановцев на час», «Старых кротов», «Стой на месте».

Посмеялись и пошли работать. Коков поставил добровольцев копать землю для плотины.

— На-чи-най!

Работа шла сразу по всему фронту. Рыли канал. Подвозили к плотине камень, землю. Углубляли котловину под пруд, подсыпали ему берега.

Под колесами, копытами и лопатами визгливо скрежетал береговой галечник. Тяжко, со стоном, ахала чугунная баба, которой забивали сваи.

Клубами, волнами, вихрями, прихотливыми завитками ветер гнал в простор степного неба красно-бурую пыль, и многие, кто видел ее издалека, подумали, что случился степной пожар.

Через час во все стороны раскатилось на разные голоса:

— Зало-о-га! За-а-ло-га! [13]

Люди оставили машины, подводы, лопаты и собрались кучками: одни — покурить, другие — переброситься словцом. Через пять минут пронеслась новая команда, как звук прыгающего футбольного мяча, усиленный во много раз:

— Подъем! Ом! Ом! — И снова закипела работа.

На мосту начали собираться любопытные — старики, домашние хозяйки; подходя, они говорили:

— Спорины;' в деле! Помогай бог!

Домна Борисовна слушала, слушала, затем пошла к ним и сказала:

— А вы не сваливайте на бога, помогайте сами! Верней будет.

— Да мы не против, — раздались голоса. — Только ведь дома у кого — печка, у кого — ребятишки. И сила ушла, наравне с молодыми не выдюжить нам.

— И не надо наравне. У нас есть особая бригада — прийти, уйти можно, когда угодно. Ну, кто желающие?