Чтение онлайн

— И все-таки орошение — не наше дело, когда есть «Водстрой».

— Но если вы не договорились вовремя с «Водстроем», обязаны делать сами.

— Совсем не обязаны: орошение для вашего завода не запланировано, ни денег, ни материалов, ни механизмов для этого нет.

— Нам ничего и не надо. Все сделаем своими силами. Разрешите только отложить посевную.

— Отложить… — посевную… — Рубцевич резко мотнул головой. — Такие дела не решаются на ходу. Дайте сюда! — взял проект, смету, еще некоторые бумаги, засунул их в свой портфель и встал, считая, что разговор окончен, можно расходиться: — Приезжайте или позвоните дня через два-три!

…Знакомясь с документами, которые оставил ему Лутонин, Рубцевич все больше и больше раздражался на «Водстрой». Он виноват, что на конном заводе нет до сих пор орошения. Ведь конные заводы не ждут, когда придет к ним дядя со стороны и вместо них будет выхаживать коней. Пусть и «Водстрой» сам делает свое дело. Он виноват — из-за его бездеятельности, по его советам: «Стройте сами», — появляются такие дикие проекты, как лутонинский.

Замысел Степана Прокофьевича показался Рубцевичу легкомысленной выдумкой суматошного фантазера. Было невероятно, что такой крупный объем работы можно сделать своими силами в такой короткий срок. И ради этого пуфа откладывать посевную! Конец ясен: ничего не построят и больше ничего не посеют, если не прекратить всю затею теперь же.

И, не дожидаясь, когда появится Лутонин, Рубцевич послал ему телеграмму: «Продолжайте сев. Строительство своими силами запрещаю. Дело не наше. Это обязан „Водстрой“».

Степан Прокофьевич связался по телефону с Чебодаевым, прочитал ему телеграмму и попросил совета, как быть.

Чебодаев ответил:

— Я очень высоко ценю ваш замысел. В нем, если он удастся, я вижу для всего района выход с богары на орошенные поля. Поддержим вас где угодно, но разрешить строительство райком не может: это дело хозяйственников. Решайте сами!

— Будем строить, — решил Лутонин.

В поля ускакал всадник с приказом, чтобы посевники перебирались на постройку. Директорский «газик» умчался на Опытную станцию за Иваном Титычем. Рабочие бригады были подобраны по-новому, как того требовало строительство, назначены бригадиры, десятники.

…Иртэн вышла к речке встречать людей и машины, которые перебирались с посевной в Главный стан. На мосту, перегнувшись через перила, стоял Миша Коков, рядом — верховой конь. Коков выехал на Биже посмотреть еще раз долину — не таит ли она каких-нибудь незамеченных ранее достоинств.

— Вы здесь! — обрадовалась Иртэн. — А мне сказали, что уехал.

— От вас разве уедешь! Закончил проект, смету. Разрешите, говорю, поблагодарить за гостеприимство. А ваш хозяин: «О нет… Сначала постройте на Биже пруд».

И тут же за телефон: «Опытная, прошу оставить мне Кокова и командировать на денек Ивана Титыча». И мне приказали остаться.

— Вот хорошо-то!

— Кому хорошо, а для меня легче в воду. Решил утопиться. Вот и стою, выглядываю, где поглубже. Только везде мелко. Но я не отступлю от своего. Пошло на то — построю пруд и бах в него.

— Зачем же бах, когда пруд будет готов?

— Правильно. А я не подумал об этом, — Миша хлопнул себя ладонью по лбу. — Вот был бы номер!

И оба засмеялись. Потом Иртэн сказала:

— Мне так нужно вас, так нужно!

Она повторила это несколько раз и умолкла, растерявшись от множества желаний: хотелось поделиться и радостями, и тревогами, и вспомнить старое. Она знала Кокова с прошлого лета, когда проходила практику на Опытной, а Миша обучал практикантов поливному делу.

— Как живется здесь? — спросил он, подумав, что у нее какие-то неприятности.

— Мне? Как на качелях.

— Значит, весело?

— Всяко. То лечу вверх, то вниз. — И начала рассказывать, вся устремившись вперед, как при быстрой верховой езде. В последнее время настроение у нее падало и падало. Куда ни глянет — на душе только хуже. Всходов нет. Дождя не предвидится. Что делать, что может тут агроном? Зачем учусь я на агронома? Кругом ворчат: «Проклятая земля! Надо плюнуть на нее, перенести завод в другое место». Каково слушать ей! Она — дочь чабанов, родилась и выросла в этой степи. Степь для нее как родной дом, каждая травка — как сестра, каждый камень — брат. И если говорят: «Проклятая земля. Плюнуть на нее», — я понимаю так: «Иртэн, плюнь на братьев и сестер, на родной дом и перейди в чужой».

Сегодня она совсем было упала духом. И вдруг такая радость: орошение. Даже не верится.

Коков слушал, ласково поглаживая грубую, свалявшуюся гриву коня, словно это были женские волосы, и понимающе кивал.

— Скажите, это надежно? — она повела взглядом вдоль реки.

— Можете не сомневаться. Уже приехал Иван Титыч. Привезли целую машину новых лопат — сам видел.

— Не передумал бы директор.

— Поздно.

— Это знаете, какой человек? Для него нет «поздно».

— Если уж Иван Титыч здесь…

За рекой, где были поля, раздался железный шум идущих машин.

— Я прошу вас, Миша, больше воды! Всю нам. Биже от нас идет прямо в Енисей. Кроме нас, никому не нужна. Всю нам. В Енисее своей воды много, — с горячностью сказала Иртэн и перешла через мост на развилку дороги — направлять машины в Главный стан на постройку.

Всех рабочих, которых назначили на постройку, собрали в клубе. Степан Прокофьевич сообщил, что дирекцией, бюро партийной организации и рабочим комитетом завода принято решение построить на Биже оросительную сеть. Потом Миша Коков начал знакомить собрание с проектом. Для наглядности он принес большую, в полный фанерный лист, картину, где среди знакомых всем холмов был изображен широкий голубой пруд, красная плотина с белыми тумбочками по краям, синий канал и зеленое поле.

— Вот так будет через месяц.

— Загнул, парень, загнул! — раздались отдельные недоверчивые голоса.

Им отозвались:

— И ничего не загнул. Он техник. Ему играть словами нельзя.

А когда Миша назвал объем работ и ту силу, какая будет двинута, неуверенность постепенно растаяла и сменилась одобрением и задором.

— Управимся.

— За месяц все под орех сделаем.

— Давно бы так. Гадать: брызнет, не брызнет — у всех надорвалось сердце.

С критикой выступил один Окунчиков. Вернее сказать, это была не критика, а разговор ради удобного случая, очередное заявление, что Илью Петровича ничем не удивишь, он знает все и прежде всех.

— Промежду прочим, орошение — штука старинная, — начал он, пожимая узенькими плечиками. — Известная давным-давно.

— Нам от этого было не легче, — прервал его Хрунов.

— И теперь погодим радоваться: строим-то мы ведь, а потом сеем мы же. Откуда легче-то появится? — продолжал Окунчиков.

— Илья Петрович, не мешай людям петь по-новому, — Хрунов резко повернулся к нему. — И сам перемени дудочку: давным-давно время.

— Поговорить нельзя, — Окунчиков озадаченно развел руками. — Я не безголосый, не лишенец. Как же так?