Чтение онлайн

По комнатке ходила маленькая печальная старушка, поливала из игрушечной лейки рассаду, расставленную в ящиках по окнам.

— И что же это тебя выбрали? Все мы какие-то незадачливые. В близком месте нету для нас места. Старшего — на Дальний Восток, другого — на Кавказ. Тебя — в Угарку.

— В Игарку, мама, — поправила Христина.

— Вот и выговорить не могу. Это на земле? Может, на море, на острове? Ужас боюсь островов. Каждую весну заливает. В Угарке-то, сказывают, цинга…

В городском саду заиграл духовой оркестр. Христина распахнула окно. Три года она не слыхала такой могучей музыки. На все таежное село, где жила эти годы Христина, была одна ливенка у председательского сынишки.

— У нас все готово, мама?

— Да уж иди, иди, гуляй. Я все сделаю.

По дороге к саду Христина думала об Игарке. Она почти ничего не знала о ней, прочитала отчет агронома Вакурова, и все. По рассказам Борденкова, страшного в Игарке ничего не было, по вакуровскому отчету страшней.

У входа в сад уже ждал Борденков. Взял ее под руку, он сказал:

— Послушаем музыку, покружимся на танцевальной площадке и… помолчим об Игарке.

— Почему: помолчим? — удивилась Христина. Ей, наоборот, очень хотелось поговорить об Игарке.

— Вот уже второй год я говорю только о ней. А в последние месяцы, не умолкая, как машина. Устал.

— Но для меня вы должны сделать уступочку, — попросила Христина. — Мы с вами едва знакомы, я особо не досаждала вам Игаркой. — И начала расспрашивать, катаются ли там на оленях, на лыжах, на санках с гор, на лодках. Ночью под звездами, под северным сиянием… Она любила жить энергично, весело.

Борденков старался повернуть разговор на странности человеческой души. Вот он сам пример: ему тридцать лет, у него много старых, испытанных друзей, знакомых, но лучше всего ему с Христиной, которую он видит только третий раз. Почему?

— Молодой человек, не сочиняйте! Не поверю, — Христина зажимала смуглыми, грубоватыми руками, много работавшими с землей, свои нежные розоватые уши. — Все говорят так, кружат девушкам головы.

Борденков уверял, что не кружит, а говорит серьезно. И действительно, круглоликая, крепкая — молодая кедровая шишка, называл про себя Борденков, — с темными большими косами, в ярком украинском наряде, Христина с первой же встречи стала притягательна для него.

Из сада они ушли последними: ведь снова попадут сюда только через два года. И то, если будет им счастье.

Когда Христина приехала к пристани на посадку, там была уже огромная толпа. Она волновалась, как закипающая вода, — кинется в один край, в другой, закружится воронкой посредине. Отходили два парохода и три баржи. У пароходов толпились вольные, у барж — раскулаченные. Стоял страшный шум, где смешалось все: брань, плач, топот ног по камню, стрекот лебедок, крики грузчиков.

Борденков разговаривал с капитаном на палубе. Христина вскочила на ящик, помахала платком, Борденков в ответ снял и поднял над головой фуражку

Головной пароход загудел. Люди кинулись на трапы, шум сразу усилился во много раз, и могучий пароходный гудок вдруг стал перед ним не громче автомобильной сирены. Было похоже на то, как если бы в один голос заревел целый гурт скота. Пароход умолк, а шум на берегу все нарастал. С парохода сошел Борденков, остановился рядом с Христиной.

Толпа поредела.

— Пошли! Где ваш багаж? Да у вас многонько, и все тяжелое. — У Христины были две большие корзины, чемодан, рюкзак и чайник. — Наверно, мамаша на все два года напекла пирожков и бубликов…

Борденков оглядел толпу раскулаченных и крикнул Куковкину:

— Антон Герасимович, подожди нас, помоги!

— Можно, мы налегке, — отозвался Куковкин и обменялся с Христиной — ей сдал дочурок, сам взял багаж.

У Большого порога Ширяевым разрешили сойти на берег. Павел и Степановна пошли взглянуть на свой дом. Дом стоял пустой и незаколоченный. Степановна зашла только в избу и все время, пока была в ней, плакала.

Павел осмотрел всю связь и все искал, что можно взять нужное и незаметное. Ничего такого не увидел и начал выдирать гвозди, какие можно было вышатать без тисков и молотка, голыми руками.

Секлетка спустилась к порогу посмотреть, что там изменилось. На пороге расширяли и чистили ходовое место. Многих камней уже не было, их взорвали, вода шла по-новому, более спокойной струей. На берегу лежала груда железного лома. Секлетка начала разглядывать эту груду: интересно, что же накопилось на пороге, — и среди якорей, листов железа и обрывков цепей нашла хорошо знакомые плужки и бороны. Такие были только у них в доме. «Вот куда папаня отправил их, а говорил: „В колхоз забрали“. Вот за что едем мы в Игарку».

Она вернулась на пароход раньше времени, до гудка, спросила Алешку, не просыпаются ли ребята ночью. В дороге старуха Черных заболела, ее перевели на пароход в санитарную каюту; ребятишек начали было разбирать по рукам, но Секлетка вызвалась ухаживать за ними.

Ребята просыпались. Тогда Секлетка сказала:

— Я около них спать буду.

Черных размещались у борта. Алешка и отец спали на сундуках, ребят укладывали в середку. Секлетка легла к борту, чтобы загородить маленьких от ветра. Алешка ушел, он хотел послушать, что говорят люди. Говорили лучше, чем накануне: «Вот Дарью Гавриловну лечат даже».

На барку приходил Борденков и рассказывал раскулаченным, куда их везут и что они будут делать. Поверили не все и не всему. Павел постарался, кому только было можно, сообщить про Борденкова, что вот-де я укрывал его от белых, а он меня везет в ссылку; судите сами, много ли стоит его слово.

В борт сильно дуло, ветер завернул край одеяла, оголил Секлетке шею и плечи. Алешка, вернувшись, поправил одеяло, поправляя, нечаянно коснулся Секлеткиного плеча. Оно было холодное. Алешка осторожно подоткнул одеяло под плечо, но ветер вырвал его и оттуда.

«Продует», — подумал Алешка и лег к борту, загородил Секлетку от ветра.

Местечко было узкое, ворохнуться и не задеть было нельзя, и Секлетка проснулась.

— Продрогла? — спросил Алешка. Секлетка не ответила. Тогда Алешка потрогал ей руки, спину, коленки. Вся она была холодная и дрожала. Он придвинулся поближе, обхватил Секлетку за плечи. Она свернулась в комок и уткнулась головой ему в грудь.

— А ты тесней, тесней. Что мерзнуть-то, давай сюда, ко мне, — шептал он в ухо ей и гладил по спине, чтобы согреть всю. Постепенно Секлетка согрелась, стала даже горячей, а дрожать все не переставала.