Чтение онлайн

Идти было необыкновенно трудно, все равно что месить ногами тугую квашню. Сапоги приходилось придерживать за голенища, так крепко схватывала их вязкая глина и грязь.

Как только Коровин с Василием появились на Портовой улице, к ним начали присоединяться техники, десятники, рабочие, потом домохозяйки, ребятишки. Все уже знали, что старичок в темных очках — богатырь и чудодей Коровин. Борденков сердито оглядывал толпу: отстаньте, неудобно. Но его не слушались.

— А вы зачем? — шипел Борденков на хозяек. — Щи выкипят.

— Послушать хотим, скоро ли вода будет. С Енисея чалить надоело, — отзывались ему.

У барака, где доживала последние дни Авдонина артель, Коровин остановился. Толпа сгрудилась тесней: что-то скажет, не прослушать бы.

Коровин поднял руку и, когда водворилась тишина, сказал:

— Идите работайте! Я сам приду, ко всем приду, со всеми поговорю. Только не сегодня… сегодня давайте так: будто бы меня нету, будто бы я не приехал. Можно?

— Можно, правильно! — крикнул за всех мастер Кулагин. — Ну, расходись!

— Ты, черт, на пристани сцапал человека. Тебе можно.

Но все-таки начали расходиться. Шли и спорили; одни говорили, что так и нужно — сперва оглядеть все как следует, а потом уже раскрывать рот: «Старичок, видать, умный». Другие были недовольны: «Хоть бы слово сказал. Почитай, весь народ сбежался, а он: „Меня нету, не приехал“. Из ученых — ох! — какие есть хитрюги. Сами все знают, а молчат, ждут поклонов да почетов».

Коровин обошел вокруг барака. Новенький барак, строенный умелыми и внимательными руками, был странно изуродован, точно перенес землетрясение. Авдоня заметил, что интересуются его жильем, и пригласил зайти в барак.

— Идем, идем. — Коровин, войдя, первым делом осмотрел печь, попробовал задвижки, простучал, как идут дымоходы, спросил, чье это творение, и похвалил мастера Кулагина.

— А трескается, как с этим быть? — удивился Авдоня. — И это в похвалу ставишь?

— Это не от мастера. Оно там. — Коровин постучал сапогом в пол. — Ты под пол-то не лазил?

— Там, может, рогатый ворохобится. — Авдоня рассказал, как шуршало, сыпалось и плакало в бараке. — Неужели ты под пол полезешь?

— Обязательно. Рогатого прямо за рога и выброшу.

От Авдони прошли на лесопильный завод и на силовую станцию. Там больше всего Коровин интересовался, как поставлены паровые котлы и топки. На силовой были два локомобиля с заглубленными в землю топками. Коровин сказал Василию, что через год-два надо ждать и на силовую «рогатого».

Пошли вдоль Портовой. Все заборы и столбы, какие были, стояли покосившиеся.

— Видите: пьяные, гуляют, — говорил, кивая на них, Коровин. — Рогатый расшатывает, скоро совсем повалит. Завтра я объявляю ему войну. Мне потребуются землекопы, плотники, бурильщики.

— Будут, сколько угодно, без отказа.

— И кроме всего — хороший расторопный помощник. Поскольку нет специалиста-мерзлотника, поищите в агрономах, в метеорологах. Это наши соседи по работе. В помощники не пожалейте толкового человека.

Лесную биржу, радиостанцию и совхоз решили поглядеть в другой раз. Повернули домой. Там Коровин отобрал из своей библиотеки стопку книг и сказал:

— Вот здесь, в этих книжицах весь свод человеческого знания о вечной мерзлоте. Почитайте!

Василий и Борденков разобрали книги и ушли.

Коровин открыл окно. Видно было всю лесосеку, город, остров, протоку, до половины занятую плотами, завод, который дымил по-рабочему, темно-коричневым сосновым дымом, — топили его обрезками и чурками, отходами его же собственного производства.

Коровин размечтался: по всей лесосеке выкорчевал пни, разбил ее на участки, построил дома, школы, театры, к первому заводу прибавил полдесятка новых, кругляковые дороги заменил асфальтом, вдоль тротуаров рассадил деревья, на протоке построил причалы и собрал к ним пароходы под флагами всего мира. Помечтав, он взял и перенес этот воображаемый город на вечную мерзлоту, и город мгновенно преобразился: асфальт потонул в глубине неистребимого болота, дома и заводы перекосились, как в судороге, деревья засохли. «Город-калека. Фу!» Коровин захлопнул и занавесил окно, чтобы но видеть ни лесосеки, ни завода, ни бараков, которые навеяли ему это страшное видение.

В Игарку явился Ландур.

Первым и самым удачливым свидетелем этого события оказался Иван Черных: он видел всю картину. Иван стоял на берегу протоки около безработных в тот момент лодок и тоскливо глядел в южную сторону, где за темной, таежной сибирской далью красовался его родимый голубой Казахстан. Протока во всю длину и широту была пустая, ясная и гладкая, как зеркальце. Дня три уже не беспокоили ее ни пароходы, ни лодки, ни плоты, ни ветер.

И только в самой дали, где небо вплотную припало к воде, брезжила малая серая точечка. Иван крепко вцепился в нее глазами и потом даже на миг не выпускал из виду. Пароход, лодка, неодушевленная коряжина, все-все, что приплывало с юга, было ему дорого, как привет родины.

Точечка постепенно обозначилась лодкой — маленькой остяцкой берестянкой под серым закопченным парусом, который на стоянках, видимо, служил кровлей для шалаша. Она сунулась прямо в ноги Ивану, он подхватил ее за острый нос и вытянул до половины на разноцветный береговой галечник.

Из лодки вышел пожилой скуластый мужик в дырявой суконной шубе на черно-буром меху и в бобровой шапке, не остяк — не русский. За ним — маленькая, густо-смуглая черноволосая женщина и босоногий мальчишка, по обличию и одежде — явные остяки.

— Городи шалаш! — по-хозяйски скомандовал мужик остячке, потом спросил Ивана: — Где живет насяльник?

— Какой? Здесь этого сорту много.

— Самый больсой, комисар.

— А шут его знает, кто у них больше-то. Над нами все одинаково командуют. Иди в гору, там спросишь. Начальники там, наверху, обретаются.

Важно, неторопко хозяин полез прямиком в гору, перейдя каменную затопляемую кромку, приостановился, оглядел зеленый травянистый пустырь, забросанный свежей щепой, потом сложил из щепы заметную грудку, крикнул остячке: «Городи здесь!» — и свернул на дорогу.

Остячка с парнишкой перенесли к щепяной грудке все добро, какое было в берестянке: постели, сети, походную посуду, два ружья, ведро с водой, где плескалась живая рыба. Над добром поставили каркас из трех тычинок и одели его парусом. Затем остячка принялась потрошить рыбу, а мальчишка — складывать из камней очаг, пристраивать над ним котел.