Чтение онлайн

Затевалось неладное, запретное — костер среди щепы. А совсем близко — деревянные причалы для заморских пароходов, склад теса и досок. Иван, глядя на это, как бы раздвоился: один — хозяйственный, справедливый — порывался прекратить безобразие, а другой — озлобленный, мстительный — радовался: нехай горит все! Тебе бояться нечего, ты не ответчик за склад, за причалы. А свое дело у тебя надежное: лодки-то на воде, не сгорят.

Но когда из шалаша повалил густой, словно бархатный дым, забисеренный красными искорками, Иван кинулся к нарушителям:

— Здесь нельзя. Гаси!

— Посему нельзя? — заспорила остячка. — Ландур сказал: можно.

— Не видишь, немытое рыло, что кругом дерево.

— Э, далеко. — И остячка начала подбрасывать в огонь новую щепу.

Иван понял, что словом тут не возьмешь, и выплеснул на огонь воду из котла.

— Засем сделал?! Ландур сказал: можно, — зашумела остячка. — Ландур велел здесь. Ландур сам положил растопку. Ландур ругать будет.

Ивана наконец озарило: явился Ландур, таинственный, страшный Ландур, о котором невесть что рассказывали мимоезжие рыбаки, который в Игарке был пугалом для всех непослушных детей, которого побаивались и взрослые.

— Ландур, говоришь? — переспросил Иван. — Кто он? Где?

— Мужик мой. Усол туда, — остячка махнула рукой в сторону города. — Ты сам велел ему: иди туда.

— Та-ак… дела-а… — проворчал Иван и подумал, что ему лучше податься к своим лодчонкам подальше от Ландура.

Но из города, от причалов, от лесопильного завода уже сбегались к протоке люди, всполошенные столбом дыма и пара, выброшенного костром, когда Иван заплеснул его. Они размахивали фуражками и кричали:

— Эй, дьяволы, туши!

— Не видишь, что кругом… Протри зенки!

Отступать к лодкам было поздно. Чтобы надежно выгородить себя, Иван схватил ведро с рыбой и на глазах у подбегающих перевернул его в костер.

Ивана и остяков обступили напуганные злые люди.

— Чего тут? Костер? Пожар? Кто поджег?

— Ландур сказал, Ландур велел, — невнятно, сквозь слезы лепетала перепуганная остячка, заслоняя руками прилипшего к ней ребятенка. Ее не понимали. Тогда Иван решил взять разговор на себя. Он сковырнул остяцкий шалаш, утвердился ногами на каменьях очага, стал выше всех на голову да еще поднял руки, миротворно помахал ими и сказал:

— Я тут всему один свидетель. Хотите знать — замолчите!

Толпа поутихла.

— К нам пожаловал Ландур. Вон под берегом стоит его берестянка. Сам-то он прямо из лодки в город пошел, к начальству. А ей велел костер ладить вот на этом месте. И щепочек кинул. Она по указке огонек-то завела.

— На самом щепяном месте. Выходит, нарочно? Выходит, сознательный поджог?! — снова зашумели в толпе.

— Может, назло, а может, сдуру, с лени, чтобы к дровишкам поближе. Кто их знает. Про это самого спрашивайте!

— Кого самого? Кто велел-то?

— Говорю, Ландур. Слыхали, чай. В Игарке про него всем прожужжали уши.

— Ланду-урр? — сразу, и крайнем удивлении переспросили несколько голосов, будто сорвался и зарокотал каменный берег.

— Вот она сказывает: Ландур.

— Там он, там. — Остячка закивала головой, замахала руками, вся подалась к городу. — К насяльнику усол говорку делать.

Костер тем временем окончательно потух. Толпа отхлынула от него, потекла ручейками обратно в город, на лесопильный завод, к причалам. Остались только остяки да Иван Черных. Следя за остяками, не развели бы огонь снова, он мог приглядывать и за лодками.

Вскоре всю Игарку охватили удивительные, тревожные новости. Приехал Ландур, пытался поджечь город, уже развел огонь на самом горючем месте. Спасибо Ивану Черных: вовремя прихлопнул огонек. На берегу ответчицей за поджог Ландур оставил глупую остячку, а сам скрылся. Рыщут за ним везде — не могут найти, точно в землю провалился. И совсем наоборот: Ландур явился добровольно, с повинной, сидит где-то у начальства. А костер развела остячка и совсем не для поджога, а сварить обед, польстилась, глупая, на хорошую щепу.

Павлу Ширяеву рассказали о Ландуре ездовые, приведшие коней на обеденную кормежку. Павел сделал вид, что ему нездоровится, сильный приступ печени.

— Объявись в Игарке хоть сам бог, хоть дьявол — мне не до них. Что там какой-то Ландур, — сказал он, хватаясь за живот, а приняв лошадей, отпросился у старшего конюха домой.

Дома повалился со стоном на постель и потребовал доктора. Стон был неподдельный, но не от печени, а от злобы на Ландура. Неужели ахид решил предаться властям?! Тогда и меня выдаст. Про феоктистовский пароход расскажет. Спросят, как через порог перебрался, — тоже расскажет.

— О-о-о! — кричал Павел и продолжал думать: «А если учинит что в Игарке, меня обязательно вспомнят: где был, не видался ли с Ландуром? Знают — связаны. Единственная моя надежда — печень. Признает доктор больным, буду лежать дома — тогда авось не зацепят».

Печень у Павла действительно пошаливала, и доктор освободил его от работы на три дня.

Мариша, узнав, что появился Ландур, кинулась в контору к Василию. Там ей сказали, что к нему нельзя, он занят с начальником милиции. Она вошла самовольно, но едва заикнулась про Ландура, он перебил ее:

— Знаю. Пока выйди! — резко мотнул головой на дверь. — И подожди там, можешь понадобиться.

Приняты были все меры: остячка, парнишка и добро, кроме лодки, перевезены в контору, для поимки Ландура посланы отряды милиции, для охраны города от поджога усилены пожарные посты.

Задержанные остячка и остячонок сидели за столом у Василия и пили чай с белыми сухарями и сахаром. Василий осторожно расспрашивал:

— Одни приехали, без хозяина?

— Есь хозяин, есь. В город усол хозяин, — охотно рассказывала остячка. — К насяльнику усол говорку делать, сяй пить, папироску курить.

— Как зовут начальника?

— Самый больсой насяльник. Комисаром зовут.

— А хозяина твоего как зовут?

— Ландур.

— Ты давно живешь с ним?

— Всю жись.

— А годов сколько?

— Однако, восемь.

«Талдыкин пропадает десятый год», — подумал Василий и продолжал спрашивать:

— Раньше, до свадьбы знала своего Ландура?

— Нет, он с другой реки присол.

— Русский?

— Говорит, остяк.

Прозвонил телефон. Василий взял трубку, что-то выслушал, потом сказал одно слово: «Пришлем», — и передал трубку начальнику милиции. Тот сказал тоже одно слово: «Едем», — и вышел.