Чтение онлайн

— Действительно, чудодей, оракул, — завистливо сказал Николай Иванович. — Мне бы так: понюхал, послухал… Я тоже по строительной части работаю.

— Ну, хлебнешь горя… — И для примера Кулагин рассказал, до какого бесславия доработались в Игарке техник Борденков и печной мастер Кулагин. — Борденкова я плохо знаю, боюсь за него ручаться. Зато с Кулагиным всю жизнь из одной чашки ели. Известный мастер, видный, бывало, в другие губернии работать вызывали. Тут ему и прогонные, и суточные, и наградные. А теперь во вредителях ходит, глаз поднять не смеет.

Коровин попросил Кулагина рассказать поподробней, что же происходит с домами, бараками и печками. За этим разговором и нашел его Борденков.

— Мастер Кулагин, нельзя так: человек только ступил на берег, а ты его в охапку. Дай отдохнуть, поговорить успеешь, — упрекнул Борденков. — Хотя, как поживают твои печки?

— Стоят да на твои домики поглядывают. Домики набок, и печки набок, — хмуро проговорил Кулагин и повернулся к Коровину: — Видишь, до чего затыркали, именем своим называться боюсь.

— Вижу, вижу… Случается… — Коровин приподнял шляпу. — Будем знакомы, я — Коровин. Вот обстроюсь маленько, заходи ко мне, поглядим твои печки.

Борденков подхватил Коровина под руку.

— Идемте, Николай Иванович, идемте. Покажемся. Не то дядя Василий не верит мне, готов меня с берега обратно на пароход выгнать.

Как родному, обрадовался Коровину Василий, быстро шагнул навстречу и так тряхнул руку, что у Николая Ивановича колыхнулась голова и сдвинулась на затылок шляпа.

— Приехали… Ладно. Здравствуйте! Я, признаться, плохо надеялся…

Домик, приготовленный для Коровина, стоял одиноко на отлогом скате холма, перед крыльцом бежал ручей по широкому зеленому руслу и оттого сам казался зеленым. Над ручьем висел кругляковый мостик, похожий на японский бамбуковый, у мостика — куст смородины. Было в домике четыре комнаты, три пустовали, в четвертой — стул, стол, кровать, на ней полосатый мешок, набитый сухой осокой.

— Хотите, занимайте все, а сэкономите комнатку — спасибо скажу. Ничего, сойдет? — говорил Василий, показывая домик.

— Сойдет. Не одну, а две, даже три сэкономлю, — сказал Коровин.

— Зря-то не утесняйтесь, построим. Сами будете строить. Ну, как везли? Как мой доверенный?

— Я на вашего доверенного в гневе.

— За что? — спросил Борденков.

— Три недели, и в поезде и на пароходе, забавлял меня всякими сказками и про солнце, и про ночь, и про охоту. Всех уточек, молодой человек, перебрали, а самое необходимое позабыли.

— Да что такое?

— Сапоги… В Игарке без сапог нельзя — вот с чего надо было начинать.

Василий тут же послал Борденкова на склад за сапогами. Борденков принес три пары на выбор. Коровин облюбовал полуболотные, надел, потоптался — не жмут ли.

— Вот теперь и похвалить можно, теперь у меня никаких претензий к вашему доверенному. И в другой раз посылайте его же.

— Сказок-то много нарассказывал? — спросил Коровина Василий.

— Было дело: говорю, три недели распевал сиреной. Сказочки, видать, вообще тут любят. И здесь тоже постарался кто-то. Не успел я сойти на берег, слышу: «Коровин поглядит да послухает, дунет да плюнет, и на сухом месте моментально река окажется». Моисея из Коровина сделали.

— Тут я виноват, про бугры брякнул, — признался дядя Вася. — С этого и началось все сочинение. Ну, готовы? Пошли ко мне. Жена пирогов напекла, стынут.

Пироги были с осетриной. К пирогам дядя Вася принес бутылку малаги и бутылку спирту.

— Вам, Николай Иванович, какого?

— А вот какое молодежь будет.

Коровин, Борденков и Василий пили разбавленный спирт, Мариша — малагу. На четвертой рюмке Коровин остановился.

— Я свою меру выпил. Теперь разрешите приступить к делу. Я начну с извинения. Собственно, я не виноват, а извиняться приходится. Кто начал и кто старался потом — не суть важно, важно другое, важно то, что по Игарке уже гуляет сказочка: Коровин-де все знает, все может, все устроит, одним словом — Коровин богатырь, чудотворец, Моисей. Очень извиняюсь, но я не таков. И в природе пока нет такого. Может быть, где-нибудь качается в люльке. А пока что все мерзлотники стоят только на пороге, как следует в мерзлотное царство не вошел еще никто. Мы там пока еще не дома, а в гостях, что ни делаем, а все с опаской, с оглядкой на хозяйку. Серьезное столкновение с мерзлотой было только однажды, когда строили Забайкальскую железную дорогу. У вас в Игарке — второе. В Забайкалье мерзлота поучила нас основательно. Но беда-то в том, что мерзлота везде с особицей, в Забайкалье у нее свои качества и повадки, здесь тоже свои. Вот если угодно принять меня такого — останусь, а если всемогущий нужен, сказочный — я и чемоданы не стану развязывать.

— Все? Не все — так выкладывайте! — Василий кивнул Марише: «Налей-ка по рюмочке!» — Спасибо, Николай Иванович, за откровенность. И откровенность немало стоит. Приняты, Николай Иванович, приняты! — И выпил. — А вы все-таки скажите, долго ли в это царство входить будете.

— Как пустят. Говорю, хозяйка наша строгая, капризная, с ней нельзя запросто: тяп-ляп. Накажет.

— Ну, к примеру, вот печки… Так и будем перекладывать в год по два раза? Дома, бараки долго ли шалить будут?

— Попробуем выстроим по домику так и этак, посмотрим, какой окажется надежней. Эти через год зашалили? Ну, и там через год кое-что увидим. Надо, чтобы земля сделала полный вздох, замерзла и оттаяла. Но не думайте, что за год мы все узнаем и решим. У земли не наши сроки, год для земли только один вздох. Запасайтесь терпением. Во всяком случае, одно через год станет вполне ясно: на что способен Коровин, куда лучше двинуть его — оставить ли в инженерах, перевести ли на пенсию собирать рыжики. Как видите, и для меня эта игра не маленькая.

Мариша принесла чай и еще новый пирог, с вареньем из морошки.

— Ну!.. — Коровин всплеснул руками. — От такой жизни гнать будете, не уеду. На пенсию перейду — все равно здесь останусь. Рыжиков нет — буду собирать морошку!

После чая Коровин заинтересовался изделиями из корешков, — их у Василия накопился уже целый шкаф, — внимательно пересмотрел все и отставил чудище, в котором перемешалось и человеческое и звериное. Маленькая, вроде обезьяньей, голова с кривым рогом на лбу, с высунутым змеиным языком, с бородкой из трех ниточек; вздутый живот, вроде пузатого старинного самовара — яйцом; вместо ног три тоненьких сучочка, сзади длинный скрученный и перекрученный свинячий хвост. И во всем, в каждой черте ехидный дребезжащий смех.

Василий называл это чудище Кикиморой. Сделал его в пургу, когда хлипкий, построенный наспех дом под порывами ветра вздрагивал и трещал, по крыше точно кто- то обезумевший колотил палками, сквозь пазы сеялся мелкий и жесткий, как стеклянная пыль, снег. Мариша целый день топила печь и не могла натопить, печная труба задыхалась, дым валил в комнату.

— Где вы обрели такого? — спросил Коровин. — Ехидный, ядовитый старикашка. Как вы думаете, над кем он так заливается?

— Я полагаю, над нами.

Определенно. Куда, дескать, лезете с домами, с заводами, со школами. Здесь мое царство. Я вас всех в спираль скручу. — Коровин повертел Кикимору. — Да-а-с, штучка… Она у вас какая — заветная, не заветная?

— Какая же заветная, стоит для забавы.

— Если не жалко, подарите мне. Поставлю на стол для напоминания, что мы — в Игарке, на вечной мерзлоте. Я, знаете, обсмеять ее попробую.

— В таком случае дарю, охотно.

Пошли глядеть город. Сначала Коровину показалось, что попал он на место великого бурелома, так беспощадно поработали здесь пила и топор. Весь лес по берегу километра на два в длину и почти на такую же ширину был вырублен. На одном конце лесосеки дымил небольшой завод, от него вдоль берега тянулась улица желтоватых домиков, бараков и складов, похожих на брусья сливочного масла. По Сибири сосна и масло одного цвета. В другом конце вздымались топкие башни радиостанции. На всей остальной шири торчали невыкорчеванные пни.