Чтение онлайн

В литейном было трудно дышать, – там в вагранке было зажато жидкое солнце, на которое, как на солнце, надо смотреть сквозь очки и которое жжет солнцем. Люди не досыпали, люди уставали, – шло чугунное литье.

Шло литье.

Инженер Форст и Лебедуха перед полночью вышли из цеха, – покурить, отдохнуть, размять мышцы. Сразу за дверями обвеяла отдохновенно прохлада, над головой стали звезды, направо из электрического света в небо, во мрак, уходили трубы. На шпалах лежали рабочие, курили, отдыхали. Слышно было, как огромная труба тянет из вагранки раскаленный воздух. Пошли по тропинке между цехов, ноги шли привычно по привычной плоскости, между рельсов, стрелок, куч материалов. Молчали. Впереди, за площадкой, стала электростанция. Пошли к ней, подошли к окну.

За стеклом, в абсолютном свете бесшумно работали турбина и паро-динамо, людей не было видно. Всмотрелись, – увидели: прислонившись к решетке, под турбиной, склонив голову на грудь, спал Козауров, с тряпкой в руке. Вошел смазчик с чайником и с куском хлеба, прошел к лестнице в котельное и спустился по ней вниз.

– Смотрите, – сказал Форст Лебедухе. – Ночь. До смены еще далеко. – Машина – это консолидированный человеческий гений. Монтер спит, смазчик ушел пить чай к угольщицам… Машина работает одна, без человека… Присмотритесь, – как она работает!.. Она работает одна, без человека!.. Замечательно!.. Ваш отец должен сейчас молиться, а он спит…

…Машина работала одна, без человека.

Форст спрятал трубку и смотрел на машину, как, должно быть, смотрят в бурю капитаны кораблей, не мигая; Лебедуха бросил папиросу. Смотрели молча. – И увидели: – в дверь из конторки, в халате, с руками вперед, с волосами, сбитыми постелью, – вошел Андрей Росчиславский. Глаза его смотрели невидяще. Он сходил со ступенек на кафель пола, точно шел в воду и пробовал каждый раз, не холодна ли она? – И тогда он быстро пошел к паро-динамо, опустив руки – –

– Скорее! Спасайте! – крикнул никогда не кричавший Форст и побежал.

– – когда Форст и Лебедуха вбежали в станцию, – человека-Росчиславского уже не было, – а был – кусок красного мяса с порвавшейся кожей и вылезшими костями, и этот кусок таскался за посапывающим маховиком… – –

…И тою же ночью чугунного литья над землей и заводом прошла небывалая гроза. Ветер рвал заборы и крыши, и людей. Громы гремели так, что не слышно было шума машин, и человеческий голос тонул шепотом. Молнии рвались – здесь вот, над головами, – шарами, стрелами, ромбами, и свет их не уходил с земли, туша свет электричества, – в зеленом этом свете было светлее, страшнее, чем днем. Тучи цепляли за цеха, за трубы, и каждый взрыв молнии – десятка молний сразу – сразу рвался громами, десятками, сотнями валящихся сразу памиров. Громы гремели зловеще и торжественно, торжествуя, – молнии рвались и бились тысячью вместе взятых электростанций, – и ветер рвал и разметывал заборы и крыши. – На скотном заводском дворе – от пожара, обезумев, погибая в безумии – бык и за ним десяток коров – свалили ворота, – бык вышиб ворота в завод: и меж цехов, у чугуннолитейного цеха мчал обезумевший бык, рогами сметающий все, и за быком мчали коровы, – и бык, и коровы, должно быть, ревели, но рева их не было слышно. Громы бросались памирами, – молнии рвались тысячью электростанций, – людям надо было головы прятагь – и прятались люди – в подушки, в перины, под кровати. – Марья-табунщица в поле, должно быть, легла на землю вниз головой и прижалась к земле. Можно было подумать, что древние перуны мстят за смерть Ростиславича. – Потом пошел дождь. –

В чугуннолитейном шло литье. Форст и Лебедуха были там. Они вышли посмотреть грозу.

Форст наклонился к уху Лебедухи, сказал шепотом (потому что только шепот и был слышен в этих ревах):

– Какая несовершенная машина – природа. Сколько триллионов киловатт выбрасывает она по-пустому. Если б эту энергию собрать, то одной этой ночью можно было бы осветить всю Россию на год…

Из громов пошел дождь, сразу стихли громы, и можно было заговорить просто, и простой голос Форста добавил:

– И эту энергию, эту машину соберем и сорганизуем мы, инженеры!.. –

– как рассказать всегдашний, единственный сон? – сон, где снится, что солнце выплавлено в домне – недаром около домен пахнет серою, как в первый день творения, – что хлеб строят заводами…

– – Там кричат дикие утки. Там пахнет тиной, торфом, землей. Там живет тринадцать сестер-лихорадок. Там нет ни троп, ни дорог, там ничто не выверено, – там бродят волки, охотники и беспутники, – там можно завязнуть в трясине!..

…если вот здесь, из многоточий, над этой книгой и над этим повествованием, над Россией, над декабрьскими июлями русскими – с памирных высот и из мира – выплыть большому человеку, человеку с большой буквы – поплыть большим фантастическим кораблем в коломенские земли – – человеку надо думать над всей Россией, над буднями, над мелочами – – то этому человеку будет видно – – этот человек увидит – –

– если оттуда – с пространств и просторов – смотреть: ничего не видно. – Ночь. Ничего не видно. Пусты, пустынны, черны пространства. Пароход гудит, точно намерен вздернуть свое нутро. На носу в темноте кричат:

– Отдай носовую – у!

Капитан командует с мостика, задушенно:

– Средний!

– Еесть! –

Шипит вода, пристань отворачивается – пароход идет в черный простор, в плеск воды, в холод. Слева стоит белесое зарево, и зарево красное вправо. Просторы пустынны, пусты. Палубу, снасти, решетку перебирает ветер, шарит, ворует, свистит. Зарево стало сзади, поредело, поблекло, – исчезло зарево справа. Впереди – тишина. Человеку стоять на носу, смотрит в черную даль, – ничего не видно – мрак. Впереди Русь и

Россия подлинные, на сотни верст вымороченные села, волости и уезды, уставшие, изгоревшие в людоедствах, в бурьянах, в мертвых дорогах. Холодно. Справа красно вспыхнул огонек на бакене и исчезнул. Ветер шарит, ворует. Тогда приходит командир парохода, во фрунт отчеканивает рапорт.

– Прикажете делать остановки, – укажите – где?

– Нет, товарищ, пойдем без остановок, так. –

– Теперь частые туманы. В тумане идти нельзя. Прикажете на якорь стать, не подходя к берегам?

– Пожалуйста – вставайте.

– Есть! –

И слышен крик командира, – в безмолвии, в пустыне:

– Готовь якорь!

– Есть! –

Туман, безмолвие, пустыня, лишь плещется вода о борт.

И во мраке, в потном тепле, в тишине – слышен разговор, медленный, тягучий – –

Женский голос: – Ты это, што ли? Што же это – один посадил, а все лезут в черед… Не щипи!..

Басок: – Тише, ты, баба!.. Мы теперь своего богатства не понимаем. Турцию, браток, можно завоевать мирным порядком, – взять и перелить Черное море в наше, в Балтийское, вот и все… Эта, браток, тема государственного масштаба.

Молчание.

Тенорок: – А как перелить-то?

Басок: – А для этого, браток, надо прорыть канал, либо Двину с Днепром в одно срыть, – и валяй, качай на нашей территории, мирным порядком, помалкивай. Так же можно и Каспий выкачать, и никто ни слова протесту, потому что – дома…

Тенорок: – Двину с Днепром нельзя слить, потому что текут они в разные стороны.

Басок: – А я говорю – водокачки!

Тенорок: – Опять же в Московской губернии раньше море было, – начнешь качать и зальешь чего не надо. Ты это, товарищ, контрреволюцию разводишь…