Чтение онлайн

Молчание.

Басок: – Богатства мы своего не понимаем… Вот опять же у итальянцев снегу не бывает. Англичане и предложили нам концессию о ввозе снега…

Новый голос: – Ты эти концессии брось ко псу под хвост, – спать мешаешь!

Басок, миролюбиво: – Мы говорим про наши дела в государственном масштабе, а ты – спаать!.. Раз в году и приходится научно поговорить, – а ты – спааать!..

– А я говорю – спитя, не мешайте другим!..

Во мраке завозились, уронили чайник.

Женский голос, сердито:

– Тише, ты, черт, по дойлам-то ходишь!..

Ночь. Ничего не видно. Пусты, пустынны, черны просторы, плещет вода, туман. Не виден в просторах город, и только на заводе одинокий горит во мраке свет, яркий, точно вырезанный из мрака. – Шипит вода, пароход идет черным простором, в плеске воды, в речном холоде. И туман – серый, осенний, липкий. Огней на бакенах не видно. – Человек стоит на палубе, на носу холодно. – Тогда приходит командир парохода и говорит:

– Здесь прикажете приставать?

– Да, здесь мы пристанем, – отвечал Архипов.

– Есть, – и капитан уходит.

Ночь. Шипит вода. Тишина. – И тогда гудит пароход, точно намерен вывернуть свое нутро.

– Средний!!! – кричит капитан с рубки, и гремят, скрипят рулевые цепи.

Человеку думать о России, о революции, о мраке, о водоразделах русских, – так, как думают наедине. – Ночь. Шипит вода. Тишина. Туман. Прогудел пароход, и с берега откликнулось общипанное эхо. – Туман, тишина. И серый в тумане пристает к конторке пароход, – серый в тумане стоит человек.

– Чаль носовую-у! – –

– – на рассвете прознали о приезде Комиссара.

Сначала на пристани толкались два крестьянских ходока, приехавших в эту ночь из-за реки, тыкали приговор, объясняли всем, что село их рыболовное, занимается рыбой и садами, – а с них берут продналог зерном, с лугов. Пришел вор Пронька. Кучкой, веером расселись торговки с кошельками. Потом приехали на тарантасах – секретарь укомпарта, предисполком, завсовнархоз. Торговок прогнали. Пронька ушел сам подобрупоздорову, ходоков направляли в холодную. Сначала было выстроились у сходней, – но рассвет надвигался медленно, – промерзли, пошли в конторку к кассиру пить чай. День приходил пасмурный – –

– – утром члены исполкома пьют чай на пароходе. И почему-то разговор пришел – к чайным. В Щурове есть советская чайная и чайная Дедушкина.

– Надо сознаться, к Дедушкину больше ходит народу, – говорит управдел исполкома.

– Все от постановки вопроса, – отвечает заведующий наробразом.

– От нашей халатности, – возражает управдел, – наша чайная вот под твоим началом ходит, а сам ты к Дедушкину ходишь.

Завнаробраз фраппирован, потом говорит, сдвигая строго брови:

– А может, у меня есть какие особые задания в чайной Дедушкина в смысле наблюдения, то есть?.. – говорит он.

Пьют чай. Военный комиссар – матрос – вспоминает, как дрались под Царицыном, последний раз.

– Я тогда телеграмму еще послал на Сормово, – говорит матрос. – У нас была канонерка «Бойкий», ей в бою оторвало нос, и такая же канонерка «Ястреб» ремонтировалась на Сормове, – я и послал: «отклепать немедленно нос у Ястреба и приделать к Бойкому» – –

– – рассвет серый, неспешный, страшный – корабль в вечность и человек пришли в осени тысяча девятьсот двадцать первого года, когда по Руси и Рассее заговорили, что революция в России кончена – –

– – (где-то пленарный был волостной съезд советов – –

Съезд собрался в школе в Росчиславовых горах. В школе шипел гул толпы и первыми запахами были запахи махорки и овчины. От махорки и овчины в школе казалось темно. Потом разобрались козьи бороды, лошадиные хвосты, кроличьи курдючки – мужичьих бород, – треухи, папахи, шлыки, пиджаки, гимнастерки, полушубки – людей, мужиков, сидящих на полу и скамьях, стоящих в дверях и на окнах, сваленных, смятых грудой Руси. На сцене сидел президиум – члены волисполкома. Член президиума говорил очень громко, и неуверенно, и бестолково.

– У нас теперь, товарищи, новая экономическая политика – политика у нас теперь: – слышь! – экономическая! И правда, товарищи, на что нам мельницы и парикмахерские, а также квасные заводы? – Пусть их обрабатывает предприниматель, – пущай разживается! Государство, товарищи, оставляет себе мощные заводы, а остальное отдает в аренду. Теперь будет аренда, а также хозяйственный расчет, товарищи, – то есть…

но тут докладчика перебили с места. Давно уже те большевики, что делали Октябрь девятьсот семнадцатого года, разложились на большевиков и коммунистов, и большевики отошли от революции. Зал, съезд слушал докладчика напряженно и злобно, – и вскочил с места прежний, семнадцатого года, большевик, сдернул треух с головы, помотал им, оглядел собрание победно, мотнул козьей бородкой и заорал:

– И что же мы видим, гражданины?! – И выходит, гражданины, что приходится делать третью революцию! – И выходит, что опять хозяйский расчет, то есть – гони монету хозяину! И политика теперь – економическая, – сталоть, за все – деньги, вроде как барскии економии, и – вы слышали, гражданины, что сказывают из президиума?! – опять помещики будут сдавать землю в аренду! – –

Из президиума – докладчик – перекричал:

– Помещиков – нету, про помещиков в газетах не писано, товарищи! Государство будет сдавать в аренду, а не – помещики!

…вот и говорю, – ответил треух, – и вот и говорю, гражданины, и надо третью революцию, и за помещиков стали коммунисты, – товарищи! И мы предлагаем резолюцию – –

Тогда заревел зал, задвигался, пополз, насел к рампе, поползли хвосты, козьи бороды, курдюки, лисьи, козьи, рыбьи глаза, треснула перегородка к музыкантам, слова полетели, как галки на пожаре:

– Будя! – долой!

– Помещиков не желаем!

– Долой хозяйский расчет!

– Долой барскии економии! –

Из президиума председатель, треща звонком, орал:

– Товарищи, рабочие и крестьяне! Военный коммунизм кончился! Народная власть не может на штыках!.. Товарищи, Рабочие и крестьяне! Вся власть ваша! Черти! давайте по порядку!

Кто-то провизжал:

– Штыкиии!? Стрелять будитии?! – Пали!! Стреляй! – –

Вновь затрещали парты, полезли в воздух шапки, кулаки и матершина – –

…и еще где-то здесь в кинематографе сидел красноармеец, смотрел, как любит графиня, и щелкал семечками. Шелуха от семечек – с красноармейских губ – падала кругом на пол. Тогда к красноармейцу подошел капельдинер, скучливо сказал: