Чтение онлайн

Из-под вальца прокатного.

Мятой лаской распученных камер

Двойственностью аллегро сонатного

День звякнул и замер.

Тогда все, что плясало и грело,

Все что было умно, хитро или неумело,

Лопнуло, растворилось и брызнуло

В единственно-свободный угол

В небесную призму,

На плафон сутулый.

С золотыми гвоздиками созвездий

Это Ты тогда засветилась одна за всех –

Милый светляк одна,

Прости наш невольный грех:

На миру и смерть красна.

Эйфелея XXVI

Я не знал какая Ты страшная

Пока не стих у ног Твоих,

Все таки спрашивая,

Что может убивать мой стих.

Неисчислимый гнет опоры

Одной, а всю Тебя не охватить,

Давит злей, чем Андов горы,

Чем детонущий пикрит.

Так, отступая и слабея,

Под смех голубо-рдяных искр,

Не мог ввериться Тебе я

И стук метро не казался мне быстр,

Пока огнистую игрою

Большой фарфоровой трубы

Меридиан не выдал рою

Гуляющих беглого. Из гурьбы

Домов и шляп, и мягких фетров,

Где то у Porte d’Orlean8.

Что то рвало отвесным ветром

Парижский мартовый туман.

Туман сама, лучами стали

Из серо-аспидной коры

Твои движенья вырастали

Столбом толкучей мошкары

И вертелась вокруг Тебя столица,

Вернее. Ты вертела ей,

А каждая улица была спицей

Строчащей Зингерки Твоей.

Так Ты со мной играла в швейку,

На расстоянии держа

И, полуостров, к перешейку

Любви я приникал дрожа.

Эйфелея XXVII

Небо было серое

Сена – зеленая

Грустно или весело

Не к чему вспоминать.

Вечера и утра

Межи перепутаны

Торцы отполированы

И оковы каштанов звенели;

Фонтанов сантинели

Пенились и подковы

Печатали счастье

В Булонском лесу!

Это растенье многодольной семьи,

От пяти до семи.

Вечером и утром всегда обнаруживались кражи;

Башня тоже была все та же.

Мил и светел был

Этот бег на месте,

Рев машинных кобыл

В несчетном заезде.

Хлюпала вода

Хлюпала вода.

И виснули провода.

Вот бал,

Кто не спал

Себя веселил

Брызгами чернил.

У у! Как шлепает дождь, сквозь антену в крышу:

Трешишь, Милая, Тебя слышу.

Эйфелея XXVIII

К. А. Большакову

Неумолимо стройны канелюры

Органного Парфенона,

Пестрят пляски молящихся,

Играют с пчелами в песне их

Амуры

Анакреона.

Но выше и пламенней

Железный скелет с мускулами прессованного бетона

Семидесятиэтажные факелы

Лонг-Эйленда, Чикаго или Бостона

И снующие в колодцах машины,

В колодцах не знавших плесени,

Подымающие крик львиный

Сияющие полярней льдины,

На площадях авеню и скверах предместий.

Когда тени ультрамариновы,

А гребни марины забрызганы апельсином,

Когда мечутся горластые афиши,

Когда всюду протискивается газет петит

И на всякую страсти пищу

Раскрывает пустыней пасть

Волчий аппетит;

Тогда слово взрезывает сутолоки массу,

Как со лба уходящий, безукоризненый пробор,

Тогда свалка слогов низлагает слух

И качается стих над невиданнейшей из флор:

Царственно всем излетающий, худой и чуткий бамбук.

Но, вроде взглядов с набережной Палоса

Провожавших архаический парус

Прищурено много узколучных штор,

У которых стихает шторм.

Есть и ревность за ребрами лаковых жалюзи

И не один крематорий впереди…

Так налей же, ночь, огней вина,

Чтоб его поцелуи были, как наши ритмы едки,

И нам, как треугольнику Эйфеля,

Всю тебя вплести в свои клетки.