Чтение онлайн

Наполеон и не думает выполнять обещание, данное им в Фонтенебло солдатам старой гвардии, а именно: «Описать великие дела, совместно совершенные». Этим займется впоследствии пленник острова св. Елены. Властитель острова Эльбы еще слишком полон кипучей энергии, чтобы писать что-нибудь, кроме приказов. Он распоряжается, организует, сооружает, надзирает, ездит верхом, стараясь забыться в этой беспрестанной тревоге, которая дает ему иллюзию деятельности.

Нарушение договора, заключенного в Фонтенебло. Первые месяцы Наполеон ждал прибытия императрицы и своего сына. Он рассчитывал, что Мария-Луиза будет жить поочередно в Парме и на острове Эльбе. Так как во время переговоров в Фонте яебло даже не было высказано предположения о разводе, то, по видимому, само собой разумелось, что отречение от престола никоим образом не может лишить императора его прав супруга и отца. Но державы по-своему распорядились судьбой Марии-Луизы и ее сына. Наполеон был еще слишком популярен во Франции, чтобы его противники не возымели намерения лишить его династию всяких шансов на престол. На острове Эльбе сын Марии-Луизы был бы наследным принцем; в Вене, если бы он остался жив, из него сделали бы австрийского эрцгерцога или епископа.

Какой-то остаток гуманности заставил австрийского императора, вернее, его всемогущего советника Меттерниха, отказаться от мысли о насильственном разлучении супругов или о разводе. Он предпочел бы склонить Марию-Луизу добровольно покинуть Наполеона, чтобы не вызвать с ее стороны решительного протеста, который мог бы расстроить весь этот план. Ей не сообщили прямо, что она больше не увидит своего мужа. Решено было повременить; были пущены в ход разные отговорки, постепенно истощившие то небольшое количество энергии, каким она обладала. Затем к ней приставили в качестве камергера генерала Нейперга. Ему было дано тайное поручение заставить ее забыть Францию и императора, «заходя так далеко, как это позволят обстоятельства», по выражению Меневаля.

Наполеон неоднократно с горечью жаловался английскому комиссару Кемпбеллу на бесчеловечное поведение австрийского императора. «Моя жена мне не пишет больше, — сказал он голосом, дрожащим от волнения, что сильно подействовало на английского комиссара. — У меня отняли моего сына, как отнимали когда-то детей у побежденных, чтобы украсить этим триумф победителей; в новые времена едва ли можно найти пример подобного варварства».

К этому горю императора прибавились заботы иного порядка. Статья 3 договора, заключенного в Фонтенебло, гласила, что Наполеону будет предоставлен годовой доход в два миллиона франков в бумагах французской государственной ренты. Тюильрийский кабинет, по видимому, вовсе не был расположен выполнять это обещание. А между тем Наполеон, вследствие недостаточности доходов, получаемых с острова, вынужден был покрывать почти все издержки деньгами, которые ему удалось спасти от временного правительства. Но эта небольшая казна — она представляла собою остаток знаменитой Тюильрийской казны, составившейся путем сбережений на цивильном листе (да и то четыре пятых ее было израсходовано на военные нужды в 1813 и 1814 годах) — эта казна не была неистощима. Из 3 800 000 франков, имевшихся у императора в момент его прибытия на остров, к январю 1815 года была истрачена третья часть.

Из всех тайных донесений, посланных из Порто-Феррайо в Париж и Вену, явствовало, что Наполеон высидит на своем острове столько времени, на сколько у него хватит денег для прожития. Невыполнение обязательств по отношению к императору являлось, таким образом, поступком не только бесчестным, но и неблагоразумным. Французское правительство имело все основания думать, что Наполеон примет решительные меры к обеспечению своей участи прежде, чем истощит последние свои ресурсы.

В Вене Талейран и Кэстльри сговаривались насчет отправления Наполеона на какой-нибудь из океанских островов. По видимому, осуществление этой меры, задуманной «в целях общественной безопасности», решили отложить до закрытия конгресса, а, кроме того, Александр I еще медлил согласием. Но в случае, если бы он отказал в нем, и Англия, Франция и Австрия не решились бы пренебречь его представлениями, оставалось еще много средств к тому, чтобы упрятать императора в надежное место. Поднимался вопрос об отправке в Порто-Феррайо испанской эскадры, о высадке на остров алжирских корсаров. Ливорнский консул Мариотти пытался склонить лейтенанта Тайяда к тому, чтобы он похитил Наполеона и увез его на остров св. Маргариты. Были, наконец, и проекты убийства.

На острове Эльбе Наполеон постоянно повторяет: «Отныне я хочу Жить, как мировой судья… Император умер; я — ничто… Я не думаю ни о чем за пределами моего маленького острова. Я более не существую для мира. Меня теперь интересуют только моя семья, мой домик, мои коровы и мулы». Даже если допустить, что это примирение с судьбой было искренно, что его честолюбие угасло, душа смирилась и что он искренно проникся своим новым, изображенным в его столовой в Сан-Мартино, девизом: Napoleo ubicumque felix [114] , — даже если допустить все это, приходится признать, что было сделано все, что только возможно, чтобы разбудить дремлющего в нем льва. Людовик XVIII оставляет его без денег, австрийский император отнимает у него сына, Меттерних отдает его жену придворному развратнику, Кэстльри хочет его сослать, Талейран замышляет бросить его в темницу, некоторые, наконец, задумывают убить его.

Значит ли это, что если бы Наполеону уплачивали обусловленную по договору ренту, если бы ему отдали жену и сына и если бы ему гарантировали безопасность, — он не сделал бы героической и роковой попытки, завершившейся битвой при Ватерлоо? Возможно, конечно, что при таких условиях император остался бы в своем уединении. Но как мало вероятно подобное предположение! Различные случаи нарушения заключенного с ним в Фонтенебло договора-, заставлявшие его страдать, и другие, более значительные беды, которых Наполеону, судя по всему, следовало опасаться в будущем, послужили ему предлогом для его предприятия, но, в сущности, они были лишь второстепенными его причинами. Решающей причиной было состояние Франции при Реставрации. А основной причиной было то, что властелин маленького государства на острове Эльбе звался Наполеоном, и что ему было всего сорок пять лет.

Отбытие с острова Эльбы. Когда 13 февраля 1815 года бывший аудитор Государственного совета Флери де Шабулон прибыл в Порто-Феррайо, Наполеон еще не принял окончательного решения, или по крайней мере никому не открыл своих планов. Аудитор, ознакомив императора с состоянием Франции, открыл ему существование заговора якобинцев и генералов. Наполеон тотчас же решился. Он отправил Флери назад, не сказав ему ничего определенного, но как только аудитор покинул остров, Наполеон принял меры к скорому отбытию. 26 февраля все было готово. В 8 часов вечера Наполеон с 1100 солдатами старой гвардии и корсиканского батальона сел на корабли. Флотилия состояла из брига VInconstant и шести небольших судов.

Накануне Наполеон составил и приказал тайно отпечатать две прокламации — к французскому народу и к армии. Составленные с той напыщенностью, которую император, чьи письма и воспоминания отличаются таким простым и ясным слогом, по видимому, заимствовал для своих воззваний у ораторов Конвента, — эти пламенные прокламации были написаны грубовато, но в своем роде великолепно. Трудно было придумать что-либо более пригодное к тому, чтобы поразить умы, разжечь гнев против Бурбонов, пробудить в душе французов воспоминания о республиканском равенстве и об императорской славе. Император начинал с того, что приписывал свои неудачи измене. Если бы не Ожеро и Мармон, союзники нашли бы себе могилу на полях Франции. Далее он объявлял причиной своего отречения преданность интересам родины. Но Бурбоны, навязанные Франции иностранными державами, ничему не научились и ничего не забыли. Право народа они хотели заменить правами феодалов. Благо и слава Франции никогда не имели более злых врагов, чем эти люди, взирающие на старых воинов Революции и Империи, как на бунтовщиков. Вскоре, пожалуй, награды будут даваться только тем, кто сражался против своей родины, а офицерами смогут быть только те, чье происхождение соответствует феодальным предрассудкам. Все тяготы лягут на патриотов; богатства и почести достанутся бывшим эмигрантам. «Французы! — говорил Наполеон народу, — в изгнании услышал я ваши жалобы и ваши желания: вы требовали правительства по собственному выбору, только такое и является законным. Я переплыл моря и явился снова овладеть своими правами, являющимися вместе с тем и вашими правами». — «Солдаты! — говорил он армии, — приходите и становитесь под знамена вашего вождя. Его существование тесно связано с вашим; его права — права народа и ваши… Победа идет форсированным маршем. Орел с национальными цветами полетит с колокольни на колокольню вплогь до башни собора Парижской богоматери».

Маленькая флотилия проскользнула незамеченной посреди английских и французских судов, крейсировавших между Корсикой и Италией, и 1 марта, около полудня, бросила якорь в бухте Жуан. Несколько часов спустя маленькое войско высадилось и расположилось на бивуаке в оливковой рощице, между морем и дорогой из Канна в Антиб. В то же время один капитан этого войска проник с двадцатью гренадерами в Антибскую цитадель с целью возмутить тамошний гарнизон, но они были взяты в плен. Офицеры выразили императору желание взять цитадель приступом, чтобы рассеять дурное впечатление, которое неминуемо вызвано будет захватом в плен гренадеров. Наполеон возразил: «Каждая минута дорога. Надо лететь. Лучшее средство загладить дурное впечатление от того, что случилось в Антибё, — это быстро двинуться в путь и опередить весть об этом событии».

Историки описывали, как во время своей стоянки в бухте Жуан Наполеон изучал карту Франции, колебался, какую ему избрать дорогу, взвешивал преимущества того или иного маршрута. На самом деле, император принял решение гораздо раньше момента высадки. Он слишком хорошо знал политическую карту Франции, слишком велика была горечь, с которой он припоминал угрозы, оскорбления, унижения, каким он подвергся в Оранже, Авиньоне, Оргоне, опасности, каких он с трудом избежал в Сен-Кана и Эксе, чтобы решиться идти в Лион по большой дороге. В ультра-роялистских областях Прованса приходилось опасаться национальной гвардии и вооруженных крестьян, стекавшихся толпами по призыву набата или сельских барабанщиков. Конечно, таким отрядам не под силу было справиться с 1100 старыми солдатами под командой Наполеона, но ведь в бой могли быть введены войска Марселя и Тулона, вкрапленные среди королевских волонтеров. Если бы даже первая схватка и закончилась победой, во всяком случае произошел бы бой, а император вовсе не хотел сражений. В Альпах этого не приходилось опасаться. Дух горцев восточного Прованса и особенно Дофине резко отличался от духа жителей побережья Средиземного моря и местностей по реке Роне. Кроме того, жители гор, малочисленные и разбросанные, с трудом общавшиеся между собою вследствие природных препятствий и бездорожья, вряд ли могли получить вести о совершившихся событиях и собраться. Еще на острове Эльбе Наполеон решил итти на Гренобль по крутым альпийским тропинкам.

Около полуночи колонна тронулась в путь. Она прошла через Каш и Грасс. В этих городах толпа сбегалась посмотреть на императора, проявляя, однако, больше любопытства и тревоги, чем энтузиазма. Вечером 2 марта колонна добралась до деревушки Сернон, на высоте 1373 метров. За двадцать часов небольшой отряд сделал более пятидесяти километров по тропинкам, покрытым снегом, где приходилось итти гуськом. Этот переход был своего рода чудом. 3 марта Наполеон миновал Кастеллане и ночевал в Барреме; 4-го он вступил в Динь, откуда генерал Ловердо вывел гарнизон, чтобы избежать столкновения. 5-го он был в Гане, 6-го ночевал в Коре, на расстоянии одного перехода от Гренобля. В восточном Провансе население проявляло равнодушие или глухую вражду. Начиная с Дофине, жители стали вести себя совершенно иначе: крестьяне приветствовали императора радостными кликами, желали ему победы.