Чтение онлайн

Но Джимъ спалъ. Тому стало стыдно, какъ будто, потому вы сами знаете, человку длается всегда не по себ, когда онъ высказываетъ отборныя вещи и думаетъ, что другой слушаетъ его съ восхищеніемъ, а тотъ, вмсто этого, спитъ. Разумется, Джиму не слдовало засыпать, потому что это невжливо, но чмъ изысканне рчь, тмъ врне нагоняетъ она сонъ, такъ что, если разобрать дло хорошенько, нельзя винить только кого-нибудь одного: об стороны бываютъ виноваты.

Джимъ началъ храпть: сначала тихонько, слегка подвывая, потомъ съ протяжнымъ свистомъ, потомъ еще посильне, издалъ съ полдюжины страшныхъ звуковъ врод послднихъ струй воды, прорывающихся сквозь проводы въ ванну, повторилъ это еще съ большею силою, какъ-то фыркая и мыча, точно корова, подавившаяся до смерти. Когда человкъ доходитъ до такой степени, то уже достигъ высшей точки и можетъ разбудить всякаго спящаго въ сосднемъ дом, даже если тотъ принялъ сильную дозу лауданума; но онъ не можетъ разбудить себя самого, хотя страшные звуки производятся всего въ какихъ-нибудь трехъ дюймахъ отъ его собственныхъ ушей. Это самая удивительная вещь въ мір, кажется мн, потому что чиркните только спичкой, чтобы зажечь свчу, и этотъ ничтожный шорохъ заставитъ его открыть глаза. Мн очень хотлось бы знать причину этого, но, кажется, ее такъ и не доискаться. Такъ и теперь, Джимъ распространялъ тревогу по всей степи; зври сбгались изъ-за нсколькихъ миль, чтобы узнать, что тутъ происходитъ; между тмъ, самъ Джимъ, находившійся ближе всхъ къ источнику шума, былъ единственнымъ существомъ, котораго шумъ этотъ не безпокоилъ. Мы окликали его, кричали надъ нимъ во все горло, но это не вело ни къ чему, а лишь только раздался самый легкій, крохотный звукъ изъ числа непривычныхъ, это разбудило его. Да, я много раздумывалъ объ этомъ, также какъ и Томъ, но мы такъ и не могли найти той причины, по которой храпящій не слышитъ своего собственнаго храпа.

Джимъ сказалъ, что онъ вовсе не спалъ: онъ только зажмурилъ глаза, чтобы лучше слышать.

Томъ замтилъ ему, что никто и не обвиняетъ его.

Это заставило его, повидимому, пожалть о томъ, что онъ вздумалъ сказать что-нибудь, и онъ постарался отклонить разговоръ въ другую сторону, начавъ ругать всячески верблюдовожатаго, — какъ то длаютъ всегда люди, которые попались и желаютъ свалить вниманіе на другого. Онъ осуждалъ этого человка, какъ только умлъ, и мн приходилось съ нимъ соглашаться, потомъ расхваливалъ дервиша до-нельзя, и я долженъ былъ ему поддакивать тоже. Но Томъ сказалъ:

— Я смотрю иначе. Вы называете этого дервиша такимъ щедрымъ, добрымъ, безкорыстнымъ; я этого не вижу. Онъ не искалъ другого, подобнаго ему, бднаго дервиша, не такъ-ли? Нтъ, онъ такого не искалъ. Если онъ былъ безкорыстенъ, то почему онъ не удовольствовался пригоршней драгоцнностей и не ушелъ съ этимъ? Нтъ, онъ искалъ человка съ сотней верблюдовъ: онъ хотлъ уйти, забравъ возможно больше сокровищъ.

— Но, масса Томъ, онъ хотлъ подлиться честно, поровну. Онъ потребовалъ только полсотни верблюдовъ.

— Потому что онъ зналъ, что ему удастся завладть и всми.

— Масса Томъ, онъ предупреждалъ того человка, что онъ ослпнетъ.

— Да, потому что онъ зналъ его характеръ. Онъ искалъ именно подобнаго человка; такого, который не довряетъ ничьему слову, ничьей честности, потому что самъ безчестенъ. Я знаю, что есть много людей, похожихъ на этого дервиша. Они надуваютъ другихъ направо и налво, но умютъ налаживать это такъ, что т полагаютъ, что сами захотли ползть въ петлю. Они придерживаются буквъ закона и нтъ возможности ихъ уличить. Они не смажутъ васъ бальзамомъ, но одурачутъ васъ такъ, что вы сами имъ намажетесь, стало быть, сами ослпите себя. По моему, и дервишъ, и вожатый, стоили другъ друга: одинъ былъ ловкій, хитрый, себ на ум мошенникъ, другой — тупой, грубый, невжественный, — но оба они мошенника, пара какъ разъ.

— Масса Томъ, а водится теперь еще на свт такой бальзамъ?

— Да, дядя Абнеръ говоритъ, что есть. Онъ говоритъ, что его завели въ Нью-Іорк и смазываютъ имъ глаза деревенскому люду, причемъ народъ видитъ вс желзныя дороги въ свт, идетъ и заполучаетъ ихъ, а когда ему вотрутъ бальзамъ и въ другой глазъ, то пожелаютъ дураку счастливо оставаться и исчезаютъ вмст съ тни желзными дорогами… Но вотъ и холмъ. Опускайтесь!

Мы пристали къ земл, но вышло оно не такъ занимательно, какъ я предполагалъ, потому что мы не нашли того входа, черезъ который пробрались за сокровищами т двое. Но все же было очень любопытно видть уже хотя самый холмъ, въ которомъ происходили такія чудеса. Джимъ говорилъ, что онъ не взялъ бы и трехъ долларовъ за то, чтобы отказаться отъ этого; я былъ такого же мннія.

Мы съ Джимомъ очень дивились тому, какъ могъ Томъ, очутясь въ незнакомой и такой громадной стран, какъ эта, направиться такъ прямо и отыскать подобную незначительную кучку земли, отличивъ ее сразу среди милліона другихъ, совершенно съ нею схожихъ, и это безъ всякаго другого руководства, кром его собственныхъ познаній и природной смтливости. Мы много разсуждали объ этомъ, но не могли угадать, какъ онъ тутъ изловчился. Правду сказать, я другой такой головы и не встрчалъ. Ему не доставало только лтъ, чтобы завоевать себ такую же славу, какъ капитанъ Кидъ или Уашингтонъ. И я скажу, что даже этимъ двумъ, при всхъ ихъ дарованіяхъ, было бы мудрено отыскать этотъ холмикъ, между тмъ какъ это было плевое дло для Тома Соуера: онъ перелетлъ черезъ Сахару и отличилъ это возвышеніе также легко, какъ вы отличили бы негра среди кучки ангеловъ.

Мы нашли тутъ же, по близости, небольшое соленое озеро, наскребли соли съ его береговъ и пересыпали ею наши львиную и тигровую шкуры, для сохраненія ихъ до той поры, когда Джиму было бы удобно ихъ продубить.

Мы забавлялись тутъ дня два и, въ то самое время, когда полный мсяцъ коснулся другой оконечности степи, увидли рядъ маленькихъ черныхъ фигуръ, двигавшихся по его серебристому лику. Он вырзывались такъ отчетливо, какъ будто были нарисованы на немъ чернилами. Это былъ новый караванъ. Мы умрили скорость нашего полета и слдовали за этими путниками, просто ради общества, хотя это было намъ и не по дорог. Онъ грохоталъ, этотъ караванъ, и презабавно было намъ смотрть на него на слдующее утро, когда солнце облило пустыню своими лучами и на золотистый песокъ упали тни верблюдовъ, походившія на длинноногихъ старикашекъ, двигавишихся процессіей въ цлую тысячу человкъ. Мы не слишкомъ къ нимъ приближались, ставъ теперь осторожне и зная, что нарушимъ порядокъ шествія, перепугавъ своимъ появленіемъ верблюдовъ. Этотъ караванъ представлялъ собою самую блестящую картину по части пышныхъ одеждъ и величавости во всемъ. Нкоторые изъ главарей хали на дромадерахъ, — мы увидли здсь впервые это животное, — очень высокихъ и бжавшихъ въ перевалку, точно бы они были на ходуляхъ, что страшно перекачивало всадника и должно было порядочно взбалтывать обдъ у него въ желудк, я думаю; но за то дромадеры очень выносливы и превосходятъ верблюда въ скорости бга.

Караванъ сдлалъ привалъ среди дня, а затмъ, къ вечеру, снова выступилъ въ путь. Мы стали замчать вскор какую-то странную перемну въ солнц. Сначала оно стало похоже на желтую мдь, потомъ на красную, наконецъ, превратилось въ шаръ кровяного цвта; а въ воздух стало еще жарче и душне; потомъ все небо на запад потемнло, точно заволоклось туманомъ, но страшнымъ, зловщимъ, похожимъ на видимый сквозь красное стекло. Взглянувъ внизъ, мы увидли ужасное смятеніе во всемъ караван; вс люди метались, точно обезумвъ, потомъ бросились на землю и какъ бы замерли здсь.

Вслдъ затмъ, мы замтили, что что-то надвигается; походило это на страшно громадную стну, поднимавшуюся съ земли до небесъ; она закрыла собою солнце и приближалась точно какое-то полчище. Дунулъ на насъ легкій втерокъ, потомъ онъ засвжлъ и въ лицо намъ посыпались песчинки, жгучія, какъ огонь. Томъ крикнулъ:

— Это песчаная буря! Оборачивайтесь спиною къ ней!

Мы повиновались и не прошло боле минуты, какъ бушевалъ уже вихрь, песокъ летлъ въ насъ цлыми лопатами, затемняя все вокругъ насъ такъ, что ничего не было видно. Черезъ пять минутъ, лодка наша переполнилась пескомъ до краевъ и мы сидли на ларяхъ, зарытые по горло; одн головы наши торчали и намъ было трудно дышать.

Потомъ эта песчаная мятель пордла и мы могли уже видть, что чудовищная стна понеслась дале по степи… Страшное было это зрлище, могу я сказать! Мы доосвободились и взглянули внизъ… Тамъ, гд былъ караванъ, не было ничего, кром песчанаго океана, тихаго и спокойнаго. Люди и верблюды были задушены; они погибли и были погребены, — погребены подъ десятифутовымъ наносомъ песка, какъ мы удостоврились въ этомъ… и Томъ говорилъ, что пройдетъ много лтъ, можетъ быть, прежде чмъ втеръ снесетъ съ нихъ этотъ песокъ, а ихъ друзья все не будутъ знать, что сталось съ этимъ караваномъ!

— Теперь мы можемъ понять, — прибавилъ онъ, — что именно случилось съ тми людями, у которыхъ мы взяли сабли и пистолеты.

Да, оно было понятно. Просто и ясно, какъ день. Ихъ занесло такою же песчаной мятелью и дикіе зври не могли добраться до нихъ, потому что втеръ обнаружилъ снова ихъ тла, лишь когда они высохли уже совершенно и не годились для пищи. Мн казалось, что мы жалли тхъ бднягъ, какъ-только можно жалть кого-нибудь и крайне о нихъ грустили, но я ошибался: гибель этого послдняго каравана поразила насъ сильне… гораздо сильне. Видите-ли, т были намъ совершенно чужіе и мы не испытывали ни къ кому изъ нихъ близости, — за исключеніемъ разв того мужчины, который какъ бы сберегалъ двушку. Но съ этимъ караваномъ было совсмъ иначе. Мы слдили за ними цлую ночь и почти цлый день, и совершенно сошлись съ ними, подружились. Я нахожу, что самый лучшій способъ удостовриться, любите-ли вы или ненавидите кого, — это путешествовать вмст. Такъ было и здсь. Мы полюбили этихъ людей сразу, а путь съ ними довелъ эту пріязнь до высшей степени. Чмъ доле мы двигались вмст, тмъ боле знакомились съ ихъ привычками, тмъ боле и боле любили ихъ и тмъ сильне радовались нашей встрч съ ними. Мы такъ изучили нкоторыхъ изъ нихъ, что называли ихъ по именамъ, когда толковали о нихъ, и скоро сошлись такъ запросто съ ними, что даже откинули «миссъ» или «мистеръ», а называли ихъ просто однимъ именемъ, безъ приставки, и это не казалось невжливымъ, а было только естественно. Понятно, что это были не дйствительныя ихъ имена, а придуманныя нами для нихъ. Такъ тутъ были: м-ръ Александръ Робинсонъ и миссъ Аделина Робинсонъ; полковникъ Макъ-Дугаль и миссъ Гэрріэтъ Макъ-Дугаль; судья Іеремія Ботлеръ, и молодой Бошрэдъ Ботлеръ. Этихъ мы набрали изъ главарей каравана, которые были въ роскошныхъ огромныхъ чалмахъ, при ятаганахъ и разодты какъ самъ Великій Moголъ и изъ числа ихъ семейныхъ. Но когда мы успли узнать ихъ покороче и такъ полюбили ихъ, то не было у насъ ни «мистера», ни «судьи» и прочаго, а просто себ Алекъ, Адди, Джэкъ, Гатти, Джерри, Бекъ и такъ дале.