Чтение онлайн

 Пеэтрус сбросил пиджак, раздувая ноздри, как разъяренный бык. Он побагровел и мрачно глядел перед собой.

Нипернаади подхватил каннель, словно желая защитить свой дорогой инструмент. Потом смешался и в растерянности остановился.

– А ну, выходи, кровопийца!
– заорал Ионатан.

– Сейчас мы тебя научим мартышек ловить.
– закричал Паулус.
– сейчас покажем, как лес рубят и новины палят. Ты только не плачь, когда слишком жарко станет!

Он схватил дубинку и бросился на Нипернаади.

Но в этот момент во двор с плачем вбежала Милла. Она кинулась Ионатану на шею и, всхлипывая, спросила:

– Правда, это правда, что тебя завтра посадят в тюрьму?

Пеэтрус и Паулус остановились, свесили головы и мрачно, исподлобья смотрели на Ионатана.

А Нипернаади шляпу цап, каннель за плеча и чуть не бегом пересек двор и — в поле. И не умерял шага, пока не вышел на большую дорогу. А шляпу он держал в руке — пока видны были крыши и трубы Кроотузе.

Ловец жемчуга

После многодневных странствий по лесам и дорогам достиг он нагорья, откуда видно было далеко вниз. За дальними лесами синело море. В зарослях ольхи и черемухи вилась, бежала к нему речка, словно девушка-болтушка, спешащая домой. Под неоперившимися деревьями краснели крыши хутора, над которыми кружили стаи ласточек. Поодаль поднималась белая башня кирхи и господский дом, укрытый осинами. Весенний вечер был напоен цветеньем и смолистым духом.

В раздумье он разглядывал открывшийся вид. Улыбнулся, а потом стал быстро спускаться.

Он был высок и сухощав, с жилистым, обожженным солнцем лицом, на котором большой кривой нос торчал топорищем. Шел он вприпрыжку, кокетливо, как сорока, длинные руки болтались, словно флаги на ветру. Обут он был в большие расхлябанные сапоги гармошкой. Через плечо у него висел каннель, а больше ничего при нем и не было. Широкая грудь — нараспашку, черная шляпа на самом затылке. И шел он, напевая и посвистывая.

Ступив на двор хутора, он обмахнул шляпой запыленные сапоги и присел на камень.

Появившиеся на небе облака занялись закатом. Закуковала кукушка, как усердный звонарь зазывая на субботнюю службу. Окна вспыхнули светом заходящего солнца.

С поля пришла девушка и, увидев незнакомого человека, остановилась перед ним. У нее были белые, слегка косившие глаза, покусанные оспой румяные щеки. Белесые волосы висели вокруг запачканного рта. Юбка была подвернута до колен, грязные постолы были огромные как два челна.

– Как звать тебя, милое дитя?
– спросил незнакомец.

Девушка застенчиво потупилась.

– Тралла, - ответила она, и ее пухлые губы растянулись в глуповатой улыбке.

– Ты посмотри, какое славное, какое красивое имя, кто бы мог подумать, - удивился незнакомец.
– Может, ты еще и хозяйская дочка?

– Ничего подобного, - отвечала Тралла, - я тут прислугой и пастухом, какая будет работа и что прикажут. Меня тут даже ругают Дурочкой, они меня Тралла-Балда называют. А хозяйскую дочку зовут Элло, она — барышня. Такая нарядная, такая богатая — поля нашего хозяина тянутся до самого моря и даже вон те дальние леса — тоже его. А коров и телок столько, - косящие глаза сделались большими-пребольшими, - что их и сосчитать никто не может, ну никак.

Девушка окинула собеседника оценивающим взглядом и, сделавшись серьезно, пояснила:

– Так а толку-то что: барышня выходит замуж на пастора, все достанется ему. А пастор человек очень серьезный и совсем не улыбается, ну никак. Он хромой — смешно, а?

И тут, словно испугавшись своей откровенности, она резко повернулась и припустила к хлевам. Оттуда она еще воровато выглянула из-за угла и, залившись смехом, скрылась.

Чужак улыбнулся и пошел по двору хутора. Войдя в дом, он сказал:

– Меня зовут Тоомас Нипернаади, не найдется ли у хозяина какой-нибудь работы, вспахать забор починить или что-нибудь в этом роде? Я когда сюда шел, заметил, что забор обветшал, а во дворе навоза - прямо как у бобыля какого. Разве может быть такое на большом хуторе!

День был воскресный, хозяин сидел за столом и листал газеты. Хозяйка расположилась подле него и лениво глядела во двор. Прошло немало времени, прежде чем хозяин отложил газету, снял очки и встал. Он открыл окно и крикнул во двор:

– Тралла, Тралла-негодница где ты болтаешься, бык рушит колодец!

И поскольку со двора никакого ответа не последовало, он снова сел на лавку и наконец обернулся к незнакомцу.

– Откуда идешь и кто будешь, самолюбец?

Тоомас поставил каннель в угол и сел за стол.

– Иду издалека, - оживленно ответил он, - хозяин о тех местах и не слыхивал. Куда лежит путь-дорога, туда и я, и там побываю, и тут, где-то и поработаю. А про жалованье мне можно не беспокоиться, там разочтемся, как время придет мне дальше идти.

– Нечего мне с тобой тут делать, - нахмурился хозяин.

– Да пусть остается, - проговорила хозяйка, как будто очнувшись ото сна, - куда же человеку уходить-то?!

– Вот и я думаю, куда же ему уходить-то!
– торопливо поддакнул Нипернаади. И, словно опасаясь долгих разговоров, подхватил свой инструмент и заиграл веселые мелодии. Вопрос решился, и больше об этом не заговаривали.

Так он остался на хуторе.

И сразу принялся за дело. Он облазил все хлевы, амбары и сараи, перезнакомился со всеми работниками и каждой девушке сказал какую-нибудь любезность. И только в комнату барышни Элло он не осмелился зайти. Постоял-постоял перед полуоткрытой дверью, да и отошел. Он был по-ребячески смешон и даже робок. Брови над его большими глазами кустились.

А когда солнце садилось, он уходил. Шел полевыми тропками, собирал цветы, насвистывал и радовался. Во всем его существе было что-то артистичное и наивное. Он разглядывал облака и шалел. Он ходил по лесу и прислушивался. А потом, словно вспомнив что-то важное, бежал на берег моря и кидал камушки в накатывающиеся волны. И так он просиживал часами. Только к полуночи он потихоньку брел домой.

На дороге, ведущей в церковь, ему повстречалась Элло.

– Приветствую вас, барышня!
– сказал Нипернаади и сорвал шляпу. Он стоял растерянный и не вымолвил ни слова.