Чтение онлайн

Казалось, время тянулось бесконечно долго. Она превратилась в слепой и тупой резервуар, наполненный одной мучительной болью. Затем она начала падать, падать, погружаться в сладостное забвение, где царила ночь и не было никакой боли.

Прошло достаточно времени, прежде чем Анна открыла глаза. До нее донеслись приглушенные голоса, чьи-то руки прикасались к ее телу, что-то делали с ним. Она вдруг почувствовала себя песчинкой, готовой при малейшем дуновении ветра улететь, но давало себя знать огромное перенапряжение и истощение: Анне так и хотелось зарыться с головой в теплую перину.

От тепла, исходившего от жаровни с углями, согрелись ноги, а когда к безвольным губам поднесли бокал с ликером и заставили выпить, Анна почувствовала, что внутри у нее все загорелось. Она боялась открыть глаза, пыталась хоть немного еще продлить минуты блаженства, освобождения от страшных мук.

— Все закончилось, бедная моя, дорогая моя, — кто-то взволнованно шептал, почти касаясь ее щеки.

Марго — это она — прохладными руками стирала пот со лба. Беспредельная доброта, сквозившая в ее голосе, потрясла Анну, и она заплакала, горючие слезы потекли по ее щекам.

Все закончилось, ее муки закончились… Не торопясь, с сознанием необыкновенного счастья Анна наслаждалась своим возрождением.

Какое-то время ее мысли дальше осознания счастья не шли, но постепенно она приходила в себя. Осторожно попробовала пошевелить под одеялом рукой, ощупала тело и обнаружила, что живот стал плоским.

Полбокала выпитого ликера навевало на нее дремоту. До чего же ей хотелось спать! И почему эти важные персоны за пологом не уходят? Почему не оставят ее в покое, ведь так хорошо лежать у себя дома в постели? Не нужно ей ни золотой короны, ни лилий, как не нужно было ее сестре! Мэри! Все-таки она дура!.. Ну почему они не замолчат?

Сквозь раздражающий, назойливый шепот до Анны донесся странный звук. Тонкий пронзительный настойчивый звук — она не могла узнать его и нервничала. Какое-то время в полной апатии лежала и прислушивалась, пока до нее не дошло, что это громко плачет ребенок, только что родившийся ее ребенок!

Так вот из-за чего была вся эта показная суета! Ее страдания были не в счет! Она — всего-навсего необходимая деталь в этом действии. В ребенке заключался весь смысл — после стольких лет разочарований. Наследник! Ради него перевернули вверх дном половину христианского мира!

В памяти пронеслись картины всей ее необычной жизни. Медленно, с неимоверным усилием она открыла глаза. Сквозь мокрые ресницы Анна увидела деревянную колыбельку на качалках, у очага — столпившихся женщин, которые обступили со всех сторон повитуху. Она сидела, скрестив ноги, на стуле и обвязывала длинные белые ленты вокруг существа, лежащего у нее на коленях.

Обессиленная и полусонная, Анна отвернулась в сторону: теперь она может быть спокойна. Но вдруг ее пронзила мысль о Генри. Она встрепенулась и попыталась подняться.

— Это мальчик? — прохрипела она.

Все разом повернулись от ребенка и посмотрели на нее с жалостью, как показалось ей. До ее сознания начал доходить смысл суеты людей, ставших вдруг неуверенными и испуганными.

— Ради Бога, скажите же что-нибудь! — умоляла она.

Гофмейстер и королевский главный врач закашляли, последний попытался что-то произнести, но он был слишком стар, неповоротлив и напыщен. Из сочувствия Джокунда опередила его.

— Это дочка, Нэн, дорогая…

Дочь.

Гордость Анны, ее безопасность разлетелись вмиг, словно хрупкое стекло. Первый раз в жизни нечто неподвластное ей повергло ее. Она знала, что это может случиться, но Генрих был так уверен!

— Кто-нибудь сообщил… королю? — медленно, с расстановкой прошептала она.

— Даже в этом случае, Ваше Величество, — попытался успокоить ее Баттс.

Но к Анне уже поднесли ее дочь. Она лежала на маленькой подушечке на такой огромной постели рядом с Анной. Молодая мать увидела перед собой комочек, завернутый в дорогие шелка и атлас, с крохотным личиком и точеными, словно восковыми, пальчиками.

Анна протянула дрожащую руку, приподняла разукрашенный чепчик и погладила нежный пушок, который обещал со временем превратиться в золотисто-рыжие кудряшки. Она, как это ни странно, вздохнула с облегчением: теперь можно опровергнуть все слухи — смотрите, у девочки тонкие мамины пальчики и огненные папины волосы.

«Дети вместе со своим приходом в мир приносят любовь», — говорила ее сестра. Но после тяжелых родов Анна не чувствовала никакой любви к ребенку.

«Неужели я чудовище, монстр?» — недоумевала она, стараясь изо всех сил, ради Джокунды, изобразить на лице радость. В эту минуту ее сердце переполняло ощущение горя и пустоты: ей суждено было все повторить сначала — тоскливые месяцы ожидания, уродливость фигуры, а в довершение — нестерпимую боль.

Вдруг все стоявшие за пологом расступились и согнулись в поклоне, словно качающееся поле пшеницы под серпом. Незначительные участники драмы рождения ребенка растворились в темных углах спальни. Полог над кроватью у нее в ногах властно раздвинули, и перед ней предстал муж. Позже Анна любила вспоминать, как он прямо посмотрел ей в глаза.

— Мне передали, что в свой трудный час вы звали меня, — сказал он, тронутый до глубины души.

Анна лежала бледная, как привидение, не в состоянии вымолвить и слово. Она сама не понимала, что заставило ее громко звать по имени единственного любимого ею человека, которого когда-то она умоляла дать ей ребенка. С той поры прошло много времени, и он существовал только в ее памяти.

— Они сообщили вам о ребенке? — это все, что она нашла возможным сказать.

Несчастный Генрих Тюдор! Столько часов бесполезного ожидания! Как он горел желанием собственноручно написать воззвание по случаю рождения принца!

Но, по крайней мере, такого рода разочарования ему приходилось испытывать не первый раз, поэтому, ради Анны, он постарался смягчить обстановку.

— Надо сказать секретарям, путь добавят «есса», — проговорил он.

Анна страшно переживала за него. Генрих пытался выглядеть спокойным и безмятежным, но в глазах его не было ни радости, ни гордости. Он, человек презирающий слабость, обогнул кровать, поднял руку Анны и поцеловал. Когда губы коснулись руки, его взгляд скользнул мимо мертвенно-бледного лица на фигуру, изящные и хрупкие линии которой вырисовывались под свежим тонким покрывалом.

— Мы еще молоды и здоровы, — подбодрил Генрих. — В следующий раз мы постараемся, не так ли, любовь моя?

— В следующий раз! — почти беззвучно повторила Анна, когда он отвернулся к ребенку.

Только мужчине может прийти в голову такая мысль в эту минуту, когда она еле дышит после безумных усилий!

— Еще одна дочь! — пробурчал Генрих, тщательно осматривая хрупкий комочек в руках у повитухи.

— У нее волосики, как у всех Тюдоров, — оправдывалась Анна, чей голос еле доносился из глубины занавешенной кровати.