Чтение онлайн

Моя мать, словно со вчерашнего дня и не сходившая с этого места, встречает меня на пороге робкой полуулыбкой:

Где ты ночевал, дорогой? Я так за тебя волновалась. — Под глазами у нее темные круги.

Мама, мне давно не пятнадцать… Перестань волноваться за меня, хорошо? — отвечаю я ей с холодной отчужденностью. Сегодня мое сердце заковано в броню.

Ты ночевал в доме этой девочки? — осторожно интересуется она.

А если и так, что с того?

Фрау Штальбергер, опешившая от дерзости собственного сына, обычно такого покладистого, произносит:

Я думала, вы с Вероникой собираетесь в скором времени пожениться…

А это-то тут при чем? — искренне недоумевает этот ее строптивец, то есть я. Потом с секунду смотрю на мать и вдруг ударяю себя ладонью по лбу: — Боже мой, да ей же четырнадцать, мама! Ты думаешь, я влюбился в Мелиссу, так что ли? Абсурд какой-то. Все, я иду собирать вещи.

И быстро взбегаю по лестнице, полный искренней обиды на мать, которая посмела даже предположить такое. Неужели она настолько не знает меня, своего сына? Мне больно от этой мысли, и я стискиваю зубы почти до боли. Челюсти ноют…

Куда ты собрался? — запыхавшаяся, она появляется на пороге моей комнаты. В ее голосе слышится паника, и мне — я знаю, что это неправильно — приятно стать причиной ее беспокойства, словно я тем самым наверстываю все годы безоговорочного подчинения. — Зачем ты собираешь свои вещи?

Я переезжаю.

Куда? — всплескивает та руками. — К Веронике? — в ее голосе явно слышны нотки тайной надежды.

Нет, мама, я буду снимать комнату в Нордштадте. Я уже обо всем договорился.

Нордштадт… Зачем? — исторгает материнская грудь истерический крик души, она едва ли не хватает меня за руки. — Чем тебе плохо в этом доме?

В этом доме я не могу дышать…

Мне пора стать самостоятельнее, — отвечаю матери, на секунду отрываясь от своего занятия по опустошению полок с одеждой.

Та снова всплескивает руками, шепча какие-то толи молитвы, толи заклинания, я не могу разобрать, потом выскакивает из комнаты, и уже из холла раздается ее взволнованный голос. Мать говорит с кем-то по телефону. Возможно, с отцом…

Я продолжаю запихивать в приготовленный для полета на Карибы чемодан свои вещи и почти волочу его вниз… Знал бы заранее, что он пригодится мне для такой цели — не поверил бы.

Хотя бы с отцом поговори, — умоляюще просит мама, видя мою непреклонность.

Так и сделаю, — отвечаю ей холодно, подспудно ощущая, как во мне выкристаллизовывается смутная идея дальнейшей жизни. Потом целую мать в щеку и выхожу из дома.

Странно, но, покидая родительский дом, я не ощущаю ни грусти, ни ностальгии по ушедшему, ни даже элементарного чувства вины — ничего, кроме неожиданного чувства удовлетворения, которое даже немного кружит голову, и потому я не сразу замечаю голубой кабриолет, который следует за мной до самого Нордштадта и паркуется в трех машинах от меня.

Марк, — окликает меня женский голос, а вслед за ним и сама Вероника, поцокивая высокими каблучками, встает рядом со мной. Она выглядит все также безупречно, как и всегда: сиреневый, струящийся водопадом вдоль тела сарафан с завышенной талией и идеальная линия бровей, сейчас слегка перекошенных в испуганной гримасе.

Я не припоминаю, чтобы когда-либо видел ее такой… взволнованной? Растерянной? Несчастной?

Марк, что происходит? — идеальные губы складываются в слова и наконец отвлекают меня от созерцательности. — Почему ты здесь?

Я переезжаю.

Девушка растерянно трясет головой, переводя взгляд с чемодана в распахнутом багажнике машины на меня и обратно.

Я вижу, — произносит она еле слышно. — Но зачем? Объясни мне, Марк, — ее голос начинает звенеть от волнения. — Я столько раз просила тебя перебраться ко мне, но ты каждый раз говорил, что не хочешь оставлять родителей, что твой долг присматривать за ними… и вот ты бросаешь их, чтобы заселиться в какую-то дешевую меблированную комнату! Более того, ты даже на мои звонки перестал отвечать… Я вчера раз сто звонила, ты не мог не заметить этого. Что происходит, милый? — тут она замолкает, чтобы взять себя в руки, и более твердым голосом осведомляется: — Это все из-за того воскресного разговора, да? Ты не хочешь нашей свадьбы, поэтому и бежишь?

Не без удивления смотрю на свою подругу: сегодня она кажется мне далекой, как никогда… я как будто бы первый раз вижу ее по-настоящему.

На самом деле я и думать забыл о свадебном разговоре: после него произошло столько всего вытеснившего всякие мысли о нем, что слова Вероники кажутся мне отголосками некой прошлой жизни, уже подзабытой мной. Мне даже стыдно за эти свои чувства…

Беру девушку за ее обнаженные плечи, заглядываю ей прямо в глаза и спрашиваю:

Ты любишь меня, Вероника? Ты по-настоящему любишь меня?

По ее лицу проходят волны эмоций: недоверие, испуг, шок и гнев — всё это выливается в итоге в один-единственный отчаянный полувопрос-полувскрик:

Так ты сомневаешься в моих чувствах? — она тяжело дышит, словно пробежала марафон в тысячу километров. — Да, я люблю тебя. Я очень люблю тебя, Марк. А ты… ты любишь меня? — этот еле слышный полушепот, которым Вероника заканчивает свое признание, заставляет меня разжать свои пальцы, и девушка делает шаг в сторону… Страх так и плещется в ее голубых глазах. Она боится ответа на вопрос, который сама и задала…

Не хочу ее обманывать, но затянувшееся молчание говорит яснее любых слов, и Вероника зажимает рот ладонью, чтобы сдержать рвущиеся наружу рыдания.

Я не знаю, — произношу я наконец. — Я не знаю даже, кто я сам такой… что в таком случае я могу знать о любви? У меня такое чувство, словно я только что проснулся от глубокого сна… словно только сейчас я и начинаю жить по-настоящему, — на секунду отвожу взгляд в сторону, не в силах сдержать рвущиеся на волю эмоции. — Я не могу этого объяснить, Вероника, просто дай мне время, хорошо? Мне надо собраться с мыслями… Мне надо побыть одному.