Чтение онлайн

В лагерь вошел генерал со своей свитой, несколько полковников, майоры, капитаны и переводчик. К ним подошел майор Островский. Генерал сказал ему, чтобы он дал приказ грузиться, но Островский отказался, сказав: «Расстреляйте здесь, но такого приказа я не дам!»

Англичане приказали грузиться, но никто не тронулся с места. Тогда нам сказали, что живыми или мертвыми мы будем вывезены. Кто желает остаться живым, пусть становится направо, а кто желает быть расстрелянным здесь — налево. Началось колебание и прощание. Это была трогательная картина: прощались сослуживцы, друзья по службе, довоенные друзья, друзья по школе и т. д. Они обнимались, целовались, плакали, уходя махали друг другу…

Одни становились здесь налево на расстрел, другие — направо для погрузки в дорогу и, если не на верную смерть, то еще хуже, на долгое время мучений и пыток на каторге. Некоторые надеялись убежать в дороге.

В лагерь вошло полвзвода солдат с автоматами и выстроились против нас, рядом стоял офицер. Они ожидали от офицера команду — «Огонь!»

Через несколько минут объявили, что все врачи, сестры милосердия и весь медицинский персонал может остаться и с вещами выйти из лагеря.

На вопрос Островского, почему их уводят, английский майор сказал, что медицинский персонал будут судить по закону Женевской Конвенции, на это Островский сказал, что пусть по этому закону судят нас всех. Английский майор ответил, что мы не подлежим закону Женевской Конвенции.

Несколько врачей и ветеринар вышли из лагеря, но большинство осталось. Из сестер никто не выходил. Ветеринар, который усыновил мальчика серба, пожелал остаться с остальными и отдал мальчика английским солдатам за проволокой. Мальчик ни за что не хотел уходить от своего приемного отца. Он кричал, плакал, бился руками и ногами, но его в лагерь не пускали. Тогда он как-то умудрился вырваться из рук солдат и с полным разгоном бросился на колючую проволоку. Весь окровавленный: лицо, руки, ноги. Солдаты его еле отняли от проволоки, но он все время протягивал свои ручки к отцу. Наконец, его перевязали и впустили в лагерь. Ветеринар из-за мальчика вынужден был покинуть лагерь.

Казаки-офицеры, наблюдавшие эту жуткую картину, еще больше обозлились на англичан. Многие плакали, увидев окровавленного ребенка. Один из офицеров, размахивая руками, крикнул: «Кровь наша на вас и детях ваших», взял свои вещи и сел в грузовик. Подошла Таня с травкой в зубах, она не хотела уходить с медперсоналом. Решила — что будет, то будет. «Таня, умоляю тебя, уходи, пока есть возможность. Ты сможешь рассказать моей маме, что произошло!»… Подошла ее мама и начала меня просить, чтобы я уговорил Таню уйти. Минут через десять мне, наконец, удалось уговорить Таню, и она с мамой вышла на свободу.

Я был очень рад, когда увидел ее за проволокой, рядом с машиной Красного Креста. Она мне помахала рукой. Слава Богу, Таня на свободе и я перекрестился.

Офицеры, которые решили садиться в грузовики, бросали свои вещи в лагере. Многие срывали свои погоны и почти все уничтожали свои военные книжечки. Несколько офицеров сорвали свои награды. У многих нервы не выдерживали, и они стали переходить на правую сторону. Слева стоящие уговаривали не уходить направо. В этом особую бойкость проявили сотник Меркулов-Твардовский, мой спутник Коля Чуб и отец Адам Бурхан. Они все время ходили и уговаривали не садиться в грузовики. Просили держаться всех вместе. Отец Бурхан, старый есаул кубанского войска, не только уговаривал, но просто офицерским тоном громко приказывал оставаться и молиться.

Но тут случилось что-то неожиданное: отец Евгений пошел с чемоданом прямо к грузовику. За ним потянулись и другие. И левая сторона начала уменьшаться все больше и больше.

В грузовик с брезентом нагружали по 8 человек, вещи складывали на средину, сами садились по четыре человека на складные скамейки по бокам. В каждом грузовике, который подходил к воротам для погрузки, в середине около кабины уже сидело два солдата с автоматами. Когда грузовик был уже нагружен, тогда в него садилось еще два солдата с автоматами. К шоферу в кабину садился еще один солдат с автоматом, так называемый сопровождающий. Полный грузовик отходил от ворот и пристраивался к колонне, за ним сразу подъезжал к воротам следующий.

Казакам была оказана великая честь от английского командования: шесть до зубов вооруженных английских солдат на восемь невооруженных казачьих офицеров, у которых не было даже иголки или бритвы покончить с собой.

Погрузилось человек 100–120. Мы стоим на левой стороне смертников и ждем, когда будет подана команда стрелять. Я мысленно попрощался со всеми друзьями, подругами, с родными, матерью и отцом, с Таней. Все ждут смерти. Некоторые тихо разговаривают: «Почему они издеваются, почему не стреляют?»

Неожиданно офицер уводит свою команду. Мы вздохнули, стало легче.

Значит Господь их вразумил. Но радость эта была кратковременной. Подогнали совсем близко к проволоке танки, танкетки и огнеметы. Начали бросать огонь, но через головы, т. е. перелет. Позади нашего строя весенняя зеленая трава стала черной. Упавшие капли горючего у некоторых сжигали униформу, но никто не трогался с места. Бросили огонь второй раз. 17-летняя дочь священника отца Георгия Трунова, Женя, громко сказала: «Как вам не стыдно, мерзавцы!» Отец Георгий одернул дочь: «Женя, ты не смеешь так выражаться, это некрасиво». На это Женя ответила: «Ну, папа посмотри на этих идиотов, они хотят казаков напугать огнем, разве они не знают, что казаки не боятся смерти»… Отец Георгий сказал: «Женя, перестань».

Эта молодая казачка нас очень подбодрила своими словами. Некоторые ей крикнули: «Молодец Женя!» Ко мне подскочил мой друг Володя, обнял меня и три раза поцеловал: «Ну, прощай Ванюша, я сажусь, а по дороге буду убегать». «Храни тебя Бог» — я только успел сказать, как Володя исчез. Я заметил как офицеры грузятся у ворот, там же и священник отец Александр Козлов. Я, злой, побежал к грузовику, отец Александр уже бросил большой чемодан в грузовик и хотел бросать второй поменьше. Я схватил большой чемодан с грузовика и потащил его в лагерь, говоря отцу Александру: «Как Вам не стыдно, батюшка, а еще называете себя священником…» «А что такое, почему нет?» и т. д. он мне отвечал. Ко мне подошел отец Адам и начал меня ругать, зачем я удержал отца Александра. «Пусть едет. Таким как он, туда и дорога».

Еще раз бросили огонь, но направо никто не уходил. Огонь прекратили и как будто все затихло. Эта хитрость англичан не увенчалась успехом. К воротам лагеря подъехало три-четыре грузовика, из них выскочило 30 солдат с палками и винтовками. Бегом влетели в лагерь и начали лупить кого попало. Били палками и прикладами. Люди разбегались в разные стороны. Впереди меня стоял есаул Трошин в кубанке. Злющий солдат с подтянутым прикладом летел прямо на нас. Он размахнулся и хотел ударить Трошина по голове, но промахнулся, приклад пролетел мимо кубанки и уха и ударил Трошина по левому плечу. От удара есаул нагнулся в сторону и чуть не упал. Я подскочил и удержал его. Когда он выпрямился, стал смирно, отдал честь и начал правой рукой срывать царские погоны есаула. Сорвав погоны, он снова отдал честь и сказал: «А теперь бейте, предатели! Что, у большевиков научились? Я вам не позволю, чтобы солдат бил офицера! Бейте, бейте»… — кричал он.

Еще несколько офицеров село в грузовики. Ко мне со слезами подошла жена Коли Быкова, сербка. Рыдая, она показала фотокарточку своих двух сыновей: одному 6 лет, а другому 7. Она мне сказала: «Господин Ваня, посмотрите на моих деток. Они спросят: «Где наша мама?» Я ее успокаивал как мог, но чувствовал, что мои нервы больше не выдерживают и я сам вот-вот расплачусь. Подошел Быков и я сказал, чтобы он успокоил свою жену, т. к. с ней может сделаться истерика.

Английский генерал увидел, что даже побои не дали удовлетворительных результатов и нужно было придумать что-то другое.