Чтение онлайн

«Ну, господа, теперь можете отдохнуть. Мы на свободе, находимся в лагере «Белой Гвардии», в Русском Корпусе», сказал я, все вздохнули и перекрестились. От офицерского лагеря 1-й Казачьей Дивизии Вайтенсфельда нас осталось 54 человека казаков, казачек и один ребенок, в этом числе были: иерей о. Адам Бурхан (монах), священник о. Георгий Трунов и дочь Женя, священник о. Федор Власенко и сын Вася, священник о. Александр Козлов.

По приезде в Русский Корпус, нас, остаток 1-й Казачьей Дивизии, поместили на короткое время при штабе Корпуса, затем перебросили в маленькое местечко Тигринг. Некоторые офицеры с женами устроились по домам, мы же в большинстве устроились по шалашам и сеновалам под крышей.

Майор Островский, Ара Ивановна Делианич и майор Гринев устроились у зажиточного бауэра в доме, на втором этаже. Майор Гринев был помощником командира полка «Варяг» полковника Семенова. Но т. к. полковника не было, то он исполнял должность командира полка.

Русский Корпус, полк «Варяг» и мы ничего не знали, что произошло в Лиенце. Слышали, что была выдача 1 июня, но точных сведений не имели.

После выдачи в Лиенце, оставшийся за Атамана — хорунжий Матвей Кузин, посоветовавшись с казаками, решил послать в поиски Русского Корпуса. Ради предосторожности, он послал женщин-добровольцев. Согласились две женщины: у одной отец служил в Русском Корпусе, у другой (сербки) муж был казак, также в Корпусе. 5 или 6 июня в Корпусе появилась боевая, молодая казачка, моя подруга — Оля Дурицкая вместе с сербкой. Они первые рассказали нам об ужасах в Лиенце, позже стали появляться и другие жены и дети корпусников. Каждый из них рассказывал по-разному, но точных сведений не было.

В конце июня 1945 года ко мне подошел майор Островский и спросил меня, не хочу ли я «прогуляться»? Я спросил куда, и он сказал, что в Лиенц. Я по привычке стал «смирно» и сказал: «Так точно, как Вы прикажете». «Нет, я теперь не имею права приказывать, это если Вы сами пожелаете», — ответил он.

«Мы говорили об этом долго и, наконец, решили, что Вы — самый подходящий, и потому я обратился к Вам». Слово «мы» значило: что он, майор Гринев и Ара Ивановна Делианич разрешали этот вопрос. Я согласился и спросил, когда. Он ответил, когда я пожелаю. Я решил идти завтра и попросил сделать мне какой либо «пропуск». У хозяина дома попросил гражданскую одежду. Хозяин — австриец был очень доброжелательный к казакам, ярый антикоммунист, сказал, что сделает из меня австрийца. Дал всю австрийскую одежду, кроме ботинок, все были большие. У Коли Чуба я взял сапоги. В честь майора Островского мы почти все отпустили бороды, моей бороде шла уже четвертая неделя. Хотя она была и красивая «кутеповская», но у меня с ней было большое недоразумение. У мамы черные волосы, у отца черные волосы и борода, у меня тоже темные волосы, а борода оказалась рыжей! А рыжих бород я терпеть не могу. Хотел несколько раз сбрить, но должен был придерживаться всех остальных.

На другой день утром я вышел из хозяйского дома настоящим австрийцем: в австрийской шляпе с большим помазком, в темных очках с рыжей бородой, в австрийской куртке с маленьким рюкзаком на спине, в коротких кожаных штанишках, с закрученными сапогами и горной палкой в руках. Хозяин, хозяйка и их дочь меня проводили со смехом, но мне было не до смеха, т. к. нужно было добираться до Клагенфурта, а никакого транспорта не было. Кроме того, без документов «зайцем» нужно было добраться до Лиенца и обратно. Бумажку «пропуск», которую мне дал майор Островский, англичане не признавали. Я рисковал быть пойманным и выданным в СССР.

Проходя мимо дома, где жил Коля Быков с женой и Таня с мамой, я их всех заметил во дворе. Шутя с ними, поздоровался по-австрийски: «Грюс Гот», а когда прошел шагов тридцать, то повернулся и увидел, как они смотрят на меня, но не узнали.

К Клагенфурту я добрался уже после обеда. Не доходя километра два до города, я увидел человека в кепке с козлиной бородой, который стоял у забора. Он смотрел на забор и все время размахивал руками. Я заинтересовался, подошел к нему и поздоровался: «Грюс Гот», он мне также ответил. На заборе были наклеены шесть больших афиш, все были одинаковые. На них портреты трех больших «союзников»: слева Черчиль, справа Сталин, а посредине Труман, и они все смеются. По лицу и одежде видно было, что это наш человек, было ему лет под 70. Он мне начал на русско-немецком языке что-то объяснять. Показывает пальцем на Черчиля и Трумана и говорит: «Дураки, дураки», а потом добавляет: «Дум, дум». Я ему отвечаю: «Я, я». Тогда он показывает на Сталина и говорит по-русски: «Он нас 20 лет мучил и обманывал, он и этих двух дураков обманет». Я ему опять: «Я, я». Он наверно подумал, что я его не понимаю. Чуть повышенным тоном, размахивая руками, он стал мне говорить: «Да что ты мне все время свое «я, я», ты ничего не понимаешь, вы немцы тоже все дураки, как и эти двое», — показывая пальцем на афишу. Тогда я ему на русском языке сказал: «Нет, папаша, я Вас прекрасно понимаю, но эти два дурака ничего не понимают», — и указал на Трумана и Черчиля.

Старик растерялся, снял кепку, раскрыл рот и начал креститься. Я сказал «до свидания», повернулся и пошел. Пройдя несколько десятков шагов, я посмотрел назад, старик все еще смотрел на меня и крестился…

В Клагенфурте пришлось переночевать в Д.П. здании. На другой день я выехал автобусом в Филлах. Билет на автобус в Лиенц было очень трудно достать, нужно ждать две недели, но благодаря моим молодым барышням, знакомым еще по Белграду, удалось за две пачки папирос достать билет, и то стоячий… На четвертый день я выехал из Филлаха. В автобусе было набито, как в консервной банке сардинок. Многие сидели на крыше. Автобус только один раз остановился в Шпиттале. От Шпитталя до самого Лиенца, я видел английских солдат, поднимающихся в горы. Меня это заинтересовало. Рядом со мной стояли мужчины и тихо переговаривались. Я услышал как один сказал: «Смотри, Петя «охотники», пошли ловить наших». Подробности об этой ловле я узнал на другой день в Лиенце.

Подъезжая к Лиенцу, я увидел, что на поляне бегали лошади. Я стал присматриваться: «Господи, ведь это мои кони, которых я принимал, объезжал и дрессировал еще в Белграде в 1942 году». Я узнал Шамиля, Абрека, Буслая и своего Бубика. Какими судьбами они сюда попали?

Когда эскадрон уехал из Вены, я тогда лежал в казачьем лазарете с гриппом. Раз кони здесь, то значит и некоторые казаки должны быть здесь. Сердце у меня бьется, я не могу дождаться, когда остановится автобус… Наконец, приехали. Два человека, стоявшие рядом со мной в автобусе, направились в лагерь Пеггец, и я пошел за ними. Иду не спеша, стараюсь себя успокоить.

Когда подошел к воротам, увидел барак с лев?й стороны с надписью по-английски OFFICE. Перед бараком стояли мои бывшие подруги детства: Лидия Кузуб и Надя Федаш. Я крикнул: «Лида!» Они на меня посмотрели, но видно не узнали, т. к. не было никакой реакции. В этот момент ко мне бежал мальчик в полной немецкой форме и громко кричал: «Господин обер, господин обер». Я узнал Сашу. Саше Виноградову было 9 лет, он был сыном донского казака Б. Виноградова, сапожника при главном казачьем штабе южного фронта в Вене. Мать его погибла еще на Дону при отступлении. Он был умный, послушный, проворливый, но, как и все дети, любил играть, и некоторым при штабе это нравилось.

Начальник штаба, полковник Андерсон, прикомандировал его к нам в эскадрон. Отец ему сшил сапожки, а мы ему сделали форму, т. к. он все время хотел быть «казаком». За провинности я ему грозил и говорил: «Саша, ты никогда не будешь настоящим казаком!» Этих слов он очень не любил, и его это очень обижало, но они на него действовали и он слушался.

Подбежав ко мне, он прыгнул мне на грудь и обнял руками за шею. Так мы, обнявшись, несколько минут плакали, не стесняясь один другого. Когда мы успокоились, я его спросил, где отец? Он жалобно ответил, что папу увезли и затем, ударив себя кулачком в грудь, с большой гордостью сказал: «А меня нет! Я им не дался!»

«Как же ты меня узнал, Саша?» «Я Вас издали еще узнал, по Вашей походке и ногам».

Лида и Надя продолжали смотреть в нашу сторону. Саша рассказал, что произошло. Во время насильственной погрузки, отец и сын держались вместе. Когда солдаты начали их бить и насильно вбрасывать в грузовики, то солдатский приклад зацепил отца по голове, и его, окровавленного, бросили в грузовик, затем схватили Сашу и также бросили… Но Саша выскочил, его снова схватили и вбросили, наставив на грузовик штыки так, чтобы никто не смог выпрыгнуть. Саша опять между штыками выскочил, тогда его схватил злой, здоровый солдат за шиворот, дал ему пощечину, приговаривая на чисто русском языке: «Да…, до каких пор будешь выпрыгивать?» И со всей силой бросил Сашу в грузовик. Он упал на пол грузовика и когда очнулся, то грузовик был уже полный, и солдаты закрывали задний кузов. Тогда Саша со злостью бросается прямо на штыки, и один штык вонзился ему в грудь. Саша как-то срывается со штыка и окровавленный, убегает в толпу, а из нее умудряется вырваться и убежать в кусты, около реки Дравы. В кустах он потерял сознание и сколько там пролежал, не знает. Когда он пришел в себя, все уже успокоилось.

Я его попросил, чтобы он сказал, как тот солдат ругался, но он не хотел сказать, сказал, что очень скверно ругался. Саша расстегнул свой френч и рубашку и показал мне грудь, рана была с левой стороны груди, штык чудом вошел косяком. Если бы прямо, то попал бы в сердце. Френч, рубашка, майка, все было в крови, и я попросил все снять и переодеться в гражданскую одежду, но он запротестовал, говоря, что этого сделать не может, т. к. должен показывать этим «демократам»: солдатам и офицерам, что они сделали с нами, казаками. От этих слов у меня что-то застряло в горле, воздуха не хватает… Я его обнял, он, прижавшись ко мне, спросил: «Господин обер, правда я теперь казак?» Я молчал, не мог ему ничего ответить, т. к. меня что-то душило. Тогда он стал дергать меня за куртку: «Да, господин обер? Да?» Я его опять обнял и поцеловал, и со слезами на глазах сказал: «Да, Саша, ты теперь настоящий казак! Ты это заслужил!» После этих слов он подпрыгнул от радости, сорвался и побежал к своим друзьям сказать им новость, что он теперь КАЗАК.