Чтение онлайн

Но все это даже невозможно сравнивать с той мощью подслушивания и слежки, которую вынесли Сахаров и Боннэр. Елена Георгиевна, как вы это вынесли? Боннэр: «Это еще не самое тяжелое. Кроме постоянной слежки, кроме постоянного подслушивания, ГБ применяло психологический пресс. У нас без конца пропадали вещи, я не говорю о рукописях, которые нагло украли, а о мелочах. Вот Андрей из ванной кричит: «Люся, где моя зубная щетка?» Я говорю: не брала я твою зубную щетку. Он: «Ее нету». Обыскиваем всю ванную комнату, всю квартиру — зубная щетка пропала. Пошли гулять — купили новую зубную щетку. Возвращаемся: зубная щетка стоит в стакане. Кто сумасшедший? Точно так же — с очками, с любимой ручкой Андрея, он не терпел писать шариковой, только вечным пером. Пропадают — находятся. Или: из ФИАНа Андрею присылали препринты. Однажды приходит толстый пакет с ними. Андрей разрезает пакет — из него выскакивают огромные тараканы. А я испытываю омерзение при их виде, — Елена Георгиевна помолчала. — Когда мы вдвоем, это легче переносилось. А когда Андрей оставался один, он мне говорил: «У меня такое ощущение, что я схожу с ума».

Люди, которые попадали в квартиру, знали, что выражения нужно выбирать осторожные. Приехали как-то для обсуждения научных вопросов сотрудники ФИАНа А. Линде и В. Файнберг. В течение дня обсуждали с Сахаровым научные новости. Вечером отбыли в Москву. Как им помнится, политических вопросов почти не касались. Но Файнберга вызвал заместитель директора по режиму В. Огородников и сообщил, что генерал (представитель КГБ в институте) недоволен им, слишком расхваливал в разговорах с Линде научные и человеческие качества Сахарова и чуть ли не назвал его гением. Файнберг сказал, что все это соответствует истине, а чтобы проверить точность высказываний, надо пригласить генерала и прослушать записи. «Какие записи?! — взорвался замдиректора. — Вы за кого меня принимаете!» На наивный вопрос, откуда же в таком случае генерал знает суть разговора наедине двух ученых, ответа не последовало. Файнберга не выпускали за рубеж до 1988 года.

«После похищения рукописи Андрей впал в депрессию. Он сказал, что книгу надо бросить писать».

На многих кадрах оперативной съемки Сахаров с сумкой через плечо. В ней самые важные документы и рукописи — килограммов 10–12. Сумку он никогда не выпускал из рук, даже если выходил из машины, чтобы отдать в кассу бензоколонки талончики на бензин. Подобная предосторожность типична для советской действительности. Скульптор Эрнст Неизвестный еще в хрущевские годы самые ценные документы и рукописи тоже хранил на себе: приделал в пиджаке изнутри огромные карманы и набил их бумагами. Надежно!

Елена Георгиевна, выходя из дома, прибинтовывала к себе рукописи, что было жутко неприятно — раздражало кожу, особенно в летнюю жару, но иного выхода не было — оставлять в квартире записи было все равно, что сдать их на хранение в КГБ. Милиционер Николай Грачев, дежуривший у дверей, свидетельствует: «Когда они уезжали в город — а отсутствовали по несколько часов, — в квартиру заходили. Конкретно кто, я назвать не могу». Сахаровы, покидая квартиру, оставляли ключ в скважине. Сначала запирали дверь, но гости, проникая в квартиру, пользовались никудышными отмычками, поэтому замок выходил из строя. И Сахаровым надоело менять замки — добро пожаловать на обыск!

И все равно Сахарова лишали рукописей, которые он носил с собой. Делали это нахраписто, со взломом, по-уголовному. Однажды Сахаров и Боннэр поехали на машине покупать билеты на Москву. Елена Георгиевна пошла в кассу, Андрей Дмитриевич остался в машине, сумка при нем. Когда Боннэр зашла в зал, почему-то обе кассы не работали. Пришлось полчаса ждать. Купила билеты, вышла на улицу и с ужасом видит Андрея Дмитриевича, который идет навстречу, вытянув вперед окровавленные руки. И такая странная походка, на лице такая мука, что Елена Георгиевна похолодела: наверное, его сбила машина. Сахаров сбивчиво объясняет: подошли какие-то люди… выбили стекло… что-то брызнули в лицо… когда он пришел в себя, начал выбираться из машины, сумки с рукописями уже не было… Рядом стояли две женщины в белых халатах, у одной был чемоданчик с красным крестом, они интересуются: нужна помощь?

«После этого Андрей впал в депрессию. Он сказал, что книгу надо бросить писать, что завязываем, — вспоминает Елена Георгиевна. — А у меня была другая реакция: очень агрессивная. Я разозлилась. Я на него кричала, что он должен продолжать писать. Так это длилось недели две. А потом он снова взялся за работу». Сахаров плотно засел за воспоминания, в день исписывал до 30–35 страниц. Они делили рукопись пополам. Половину Елена Григорьевна прибинтовывала к себе. В одну из поездок 1982 года в Москву на Ярославском вокзале ее обыскали. Обыскали всю, и отобрали рукопись.

Владимир Крючков, шеф КГБ, как участник путча в августе 1991 года был помещен в «Матросскую тишину». Там принялся писать книгу воспоминаний. И вдруг несчастье: «Помню, как-то в тюрьме я потерял несколько уже готовых страниц рукописи, и мне пришлось заново восстанавливать их. Я сделал это, кляня себя за небрежность и этот напрасный труд, как всегда, сожалея о потерянном времени. Спустя несколько месяцев утраченные листочки, будь они неладны, все же нашлись. Каково же было мое удивление, когда после сверки я обнаружил почти полное совпадение текстов — старого и написанного вновь. Я обрадовался не только тому, что в очередной раз проверил свою память, но и мысли о том, что так и должно быть всегда, когда человек говорит правду».

Крючков работая над летописью своей жизни, само собой, не вспомнил, как у Сахарова похищали, отбирали при обысках рукописи. И не несколько листочков, а увесистые кипы. Вот как проходил один из обысков в Горьком, по воспоминаниям Боннэр: «В квартиру вошли Колесников, какие-то две женщины с ним, одна в милицейской форме, несколько мужчин и понятые — две женщины из нашего дома. Это было около десяти часов утра, и начался обыск, долгий, нудный. Забрали они безумное количество, всего 319 наименований, причем некоторые — наименование одно, а содержит папку в 300 страниц, папку в 119 страниц».

Главный кагэбист сожалеет о потерянном времени, а сколько его подчиненные украли времени у академика — он не подсчитывал? И Сахаров имел бы возможность сверить варианты своих «Воспоминаний», если бы из КГБ ему отдали все, что похитили и отобрали при обысках.

После смерти Сахарова Боннэр потребует от Лубянки вернуть все, что похищено, но ей скажут: мы тут не при чем, это сделали какие-нибудь уголовники. Потом пообещают поискать. Искали до 1995 года, после чего сообщили, что созданная для поисков комиссия «пришла к окончательному выводу, что каких-либо документов и материалов, исполненных А. Д. Сахаровым, в архивах органов ФСБ России не имеется». Возможно, и так. Андрей Дмитриевич уже вернется в Москву, уже станет народным депутатом СССР и обратится в КГБ с требованием вернуть его материалы. На свои запросы о похищенных рукописях, получил ответ: КГБ не занимался подобными грязными делами. Но именно в это время на Лубянке с ведома и одобрения Крючкова будут уничтожать дело Сахарова.

Властям было нужно сформировать мнение, что, как только Сахаров занялся правозащитной деятельностью, он кончился как ученый. В 70-х годах выпускалось третье издание Большой советской энциклопедии. В 1975 году составители энциклопедии дошли до статей на букву «С», и уперлись в опасную фамилию — Сахаров. Первый заместитель главного редактора БСЭ пишет в ЦК КПСС письмо: «Направляем на рассмотрение статью «Сахаров А. Д.», подготовленную для опубликования в очередном томе 3-го издания Большой советской энциклопедии».

Прилагался проект статьи: