Чтение онлайн

Тогда Боннэр еще не знала об угрозах Обухова сделать Андрея Дмитриевича инвалидом, не знала о его намеках на болезнь Паркинсона, поэтому, когда она встретилась с главным врачом, их разговор не был враждебным. Она, правда, раскричалась в его кабинете, сказала все, что думает о горьковских врачах, в частности, и о советской медицине, в общем. Обухов ответил в том смысле, что он вроде бы и не виноват, таковы обстоятельства, и с ними надо считаться. Они вышли из кабинета, и Боннэр, спускаясь по лестнице, продолжала ругать уже неизвестно кого. Вдруг Обухов обронил: «Хвалу и клевету приемли равнодушно и не оспоривай глупца». Боннер язвительно: «Ах, какой вы образованный, и не только на подлости, что делаете, но и на поэзию». Главврач ничего не ответил.

Боннэр говорит: «Обухов может сколько угодно доказывать, что они пытались спасти жизнь Андрея Дмитриевича и потому насильно его кормили. Но Обухов сам знает, что он выполнял то, что ему диктовал КГБ. Я не говорю, что Обухов плохой врач. Я не говорю, что он не страдал от того, что он проделывал с Андреем Дмитриевичем, очень может быть, что страдал. Но он выполнял распоряжение КГБ на всех этапах. Более того, есть записки женщины, которая насильно проводила кормление. Она из знаменитой женской бригады».

Боннэр уравняли в правах с Сахаровым, она — тоже ссыльная.

В 1984 году — 2 мая — Андрей Дмитриевич начал вторую голодовку. В тот же день власти начали процесс, чтобы уравнять Елену Георгиевну в правах с мужем, то есть тоже определить ей режим пребывания в Горьком на положении ссыльной. Вот как это было.

Она собралась в Москву. Взяли билет на самолет. Приехали в аэропорт, стали ждать посадки. Елена Георгиевна сидела, Андрей Дмитриевич стоял, держал ее руку. Объявили посадку. Она благополучно прошла регистрацию…

Сахаров возвращается в квартиру и объявляет голодовку. Он послал телеграммы с сообщением об этом Черненко и в КГБ. Принял слабительное, сделал клизму и с чистой совестью уселся за работу.

А Боннэр сразу после регистрации обступили человек пять, отделили от других пассажиров, взяли под руки и повели к машине. Она сразу поняла: это арест!

Привезли ее в какое-то помещение. Там две женщины в милицейской форме и высокий мужчина в штатском. Представляется: старший советник юстиции Геннадий Павлович Колесников. Предъявляет обвинение по статье 190’.

Я приведу выдержку из этой статьи, чтобы была понятна логика последующих событий. Вот в каких преступлениях обвинили Боннэр: «Систематическое распространение в устной форме заведомо ложных измышлений, порочащих советский государственный и общественный строй, а равно изготовление или распространение в письменной, печатной или иной форме произведений того же содержания…»

Потом вынырнуло постановление об обыске. Боннэр провели в соседнюю комнату, где женщины произвели личный обыск и обыск вещей. Она не помнит ни одного вопроса на допросе, однако помнит свой ответ, он был одним на любые вопросы следователей: «Так как никогда и ни при каких обстоятельствах я не распространяла заведомо ложных измышлений, порочащих советский государственный строй или общественный строй других государств, а также частных лиц, в следствии не участвую и на поставленный вами вопрос не отвечаю».

Ее сажают в машину и привозят домой. Андрей Дмитриевич кидается к ней: «Люсенька!» Она рассказывает ему, что случилось. С нее взяли подписку о невыезде.

4 мая по телевидению пустили передачу, из которой само собой разумелось, что Боннэр американская шпионка, закоренелая агентша ЦРУ и подлая сионистская разведчица. Зрители сжимали в ярости кулаки и делились возмущением друг с другом: «Да что же это делается! Почему ее не посадят! Почему Советская власть такая мягкая!» Сам слышал подобные отзывы.

7 мая Боннэр вызвали на допрос. Они поехали вдвоем. Елена Георгиевна зашла в кабинет прокурора Колесникова, допрос был вялый, прокурор задал несколько малозначительных вопросов и неожиданно спросил: «Мне надо поговорить с Сахаровым, вы не против?» Боннэр пожала плечами. Позвали в кабинет Сахарова, и прокурор говорит ему: «Андрей Дмитриевич, за вами приехали врачи, вам надо ехать в больницу». Сахаров стал протестовать. В это время входят несколько человек в белых халатах и предлагают ехать в такой форме, что сопротивляться бессмысленно. Сахаров попросил, чтобы жене разрешили быть с ним. Разрешение было милостиво дано.

Привозят их в больницу. Ведут в палату. Боннэр плохо себя почувствовала и прилегла на кровать. Андрей Дмитриевич сел рядом. Входит врач Обухов и говорит Боннэр: «Вам надо уйти». Андрей Дмитриевич не соглашается. Врываются несколько мужчин, и стало ясно, что Боннэр будут удалять силой. Они обхватили друг друга руками, но разве сил у них хватит, чтобы…

Боннэр отвезли домой. Как провела ночь — не помнит. Наутро звонок в дверь. Ласковый прокурор Колесников с обыском. Безумно долго обшаривали квартиру. Забрали все: рукописи, документы, книги, пишущую машинку, фотоаппарат, киноаппарат, магнитофон и — тут у Елены Георгиевны сжалось сердце, как от потери близкого человека — конфисковали радиоприемник. Оборвалась связь с внешним миром, пусть односторонняя, неустойчивая, но позволявшая хоть что-то узнавать о том, что творится на земле. Сотрудники органов деловито выстукивали стены, тщательно осматривали мебель — искали тайники. Мужчина в штатском отобрал в пробирки образцы продуктов и лекарств. Чего вдруг? «Подозревают, что мы пользуемся наркотиками?» — предположила Боннэр. Как ни тягостна была ситуация, а она чуть не расхохоталась. Сыщики ушли не попрощавшись в 10 вечера.

На следующий день Боннэр собралась в больницу к Андрею Дмитриевичу. Заехала на рынок, выбирает тюльпаны. Подходят двое, спрашивают, что собирается делать с цветами. Будто не знают. «Нельзя?» — иронизирует Боннэр. «Почему нельзя? Можно. Нельзя в больницу. И не вздумайте даже близко к ней подходить». Вернулась домой.

Чтобы не дать ей соскучиться, чуть ли не ежедневно ее стали вызывать на допросы.

Новый удар — приходит телеграмма: «Елена Георгиевна, мы, дети Андрея Дмитриевича, просим и умоляем вас сделать все возможное, чтобы спасти нашего отца от безумной затеи, которая может привести его к смерти. Мы знаем, что только один человек может спасти его от смерти — это вы. Вы мать своих детей и должны понять нас. В противном случае будем вынуждены обратиться в прокуратуру о том, что вы толкаете нашего отца на самоубийство. Другого выхода не видим, поймите нас правильно. Таня, Люба, Дима.» Позже Андрей Дмитриевич ознакомится с этой телеграммой и напишет в письме: «Это жесткая, несправедливая по отношению к Люсе телеграмма доставила ей дополнительные страдания и волнения в ее и без того ужасном, почти непереносимом положении… Телеграмма явилась причиной того, что я не писал своим детям последующие полтора года, до ноября 1985 года».

Дети Андрея Дмитриевича — это отдельный разговор. Сказать, что между ними и Боннэр сложились непростые отношения — значит, ничего не сказать. Не собираюсь вторгаться в эту глубоко личную сферу. Скажу одно: если судить по «Воспоминаниям», дети Елены Георгиевны для Андрея Дмитриевича — родные, он очень переживает за их судьбу. Своих детей он упоминает лишь пару раз. Но — это их личные дела. Слишком всё интимно. Со стороны всего не понять, да и не нам судить великого человека.

Итак, Боннэр вызывают на допрос. И наконец предъявляют обвинение, которое можно свести к стандартной формулировке — антисоветская деятельность. Потом суд. Заунывное, формальное мероприятие, если учесть, что приговор был уже предопределен в высоких инстанциях. Боннэр однако подготовилась к суду серьезно. На каждое обвинение давала блестящий отпор.

Иногда в ходе процесса происходили забавные эпизоды. Боннэр, к примеру, инкриминировали, что на пресс-конференции она заявила: в СССР имеются два рода денег — деньги для белых и деньги для черных. Для несведущих поясню: в СССР существовали так называемые валютные сертификаты, на которые можно было приобрести в закрытых магазинах разного рода лакомые вещи. Ну, а с обыкновенными рублями подавляющее большинство советских людей рыскало по торговым точкам в надежде напасть на дефицит. Следствие запросило Минфин СССР: ходят ли в стране два вида денег? Минфин ответил, что на просторах Советского Союза имеет хождение только один вид денег — советский рубль. «Как же вы можете клеветать на советскую действительность?» — укорил судья Боннэр. Не на того напал! Боннэр сказала, что она нормальный человек и видит вещи такими, какими они существуют в действительности, и достает два рубля — обыкновенный и сертификатный. Так кто здесь клеветник?