Чтение онлайн

Во время голодовки Сахарова в 1985 году они просто пропали для всего мира. Боннэр уже была приговорена к ссылке и не могла ездить в Москву. В стране наступили совсем студеные времена. Одни диссиденты получили срок, других выслали за границу. Бэла Коваль, измученная неизвестностью о судьбе Сахаровых, поехала в Горький. Она вспоминает:

«Я поехала в середине мая, когда стало известно о возбуждении уголовного дела против Елены Георгиевны. Это было очень страшное время. Не сказав ничего своим домашним — боялась, что телефон прослушивают, — я вышла из дома и поехала в Горький на перекладных. До дома на проспекте Гагарина, 214 добралась, когда уже стемнело. Прямо перед балконом их квартиры стоял большой фургон, а под вторым окном стоял милиционер, я сообразила, что опасно и приблизиться. Темнота в окнах и незашторенные занавески говорили: в квартире никого нет. Вернулась к остановке автобуса, постояла, снова приблизилась к дому — темнота. В кружениях вокруг дома я физически ощущала ужас тоталитарного режима, заставлявшего меня дрожать, как последнюю тварь, чувствовать себя униженной и раздавленной, как червяк. Мне же ничего не надо, мне только узнать, что случилось? Почему темны окна? Наверное, надо было кричать, прорываться к двери. Но страх, страх, страх. Я так и не осмелилась… Уехала с первым утренним поездом в Москву. За десять минут до отхода поезда позвонила по одному из горьковских телефонов, но и там ничего не знали о судьбе Андрея Дмитриевича и Елены Георгиевны. И от этого стало так тяжело…»

Сахаровым было много тяжелее. У Елены Георгиевны резко ухудшилось здоровье. Она перенесла несколько инфарктов. «Я до Горького и не знала, где у меня сердце. Как врач я, разумеется, знала, но как человека оно меня не беспокоило, — вспоминает она. — Лечиться здесь мне нельзя. Я сама себя лечила». А в Москве академик Скрябин скажет: «Мы не дадим ей шантажировать нас своим инфарктом». Интересно, кого он имел в виду под словом мы?

Мир не знал, что происходит в Горьком. Би-би-си 6 июня передало: «По сообщениям западных корреспондентов из Москвы, вчера в горьковской областной больнице скончался лауреат Нобелевской премии мира Андрей Дмитриевич Сахаров». Передачу не глушили. Это сообщение было спровоцировано КГБ, решили проверить, как общественность отнесется к смерти Сахарова.

Андрей Дмитриевич из больницы в полной безнадежности пытался прозвониться хоть к кому-то, сообщить о мучениях. Рассказывает Маша Гаврилова: «Однажды был очень тяжелый эпизод. Голодовка Андрея Дмитриевича. Никто ничего не знал, что с ним, как он. И вдруг рано утром звонок. Звонил Андрей Дмитриевич, он просил передать, что к нему применяют насильственные методы кормления. Это был крик души, такое отчаяние в голосе, что я расплакалась. Разговор постоянно прерывался, Андрей Дмитриевич вновь прорывался и кричал: «Помогите!» А чем мы могли помочь?»

Сахарова неожиданно выпустили из-под опеки доктора Обухова 11 июля. Боннэр предупредили, что скоро привезут мужа. Она целый час ждала его на улице. Привезли в роскошной машине. Они поцеловались и вошли в дом. Только позже она сообразила, почему ее выманили встречать мужа на улицу — снимали на видеокамеру, а потом демонстрировали всему миру: Сахарова привозят из больницы, а жена спокойно встречает его на улице. Советский человек сразу бы раскусил эту ложь: кого же у нас предупреждают, что выздоровевшего больного везут из больницы? А западный — поверил.

Они не могли наговориться. Андрей Дмитриевич рассказал, что было с ним за это время. Он написал письмо Горбачеву. И заявил главврачу Обухову, что если он не получит ответа от Горбачева, то оставляет за собой право возобновить голодовку. Андрей Дмитриевич был очень истощен. Но Елена Георгиевна отметила, что он был спокойнее и как-то внутренне сильнее, чем в сентябре 1984 года, когда его вот так же освободили из больницы. Ему казалось, что во время насильственных кормлений ему давали психотропные вещества и что под их влиянием у него возникало желание отказаться от голодовки. Но главным было бесконечное беспокойство за жену.

У Сахарова бывал Соколов, следователь КГБ, который предупредил, что никогда его просьба не будет выполнена и что ему надо отказаться от своих прежних выступлений, говорил, что Боннэр плохо влияет на него.

Андрей Дмитриевич убеждал Елену Георгиевну, что ему обязательно надо снова объявить голодовку. Потом вдруг начинал говорить, что есть надежда на лучшее, что, может, и удастся обойтись без возобновления голодовки. Елена Георгиевна отметит: «Мне кажется, ему было страшно и так хотелось избежать повторения. Потом он как-то сразу уснул… Андрей плохо спал в первую ночь дома, он плакал во сне, и я его дважды будила. Во сне ему казалось, что он все еще (или снова) в больнице».

То были счастливые две недели. У них были длинные-длинные утренние беседы, завтрак растягивался на часы, они говорили, говорили, говорили. Он рассказывал ей о своих попытках передать хоть какую-то информацию, она ему — о своих. Дни проводили на природе, уезжали на машине в какой-нибудь перелесок, собирали там грибы, слушали голоса. Их постоянно снимали, кадры демонстрировали Западу: смотрите, академик Сахаров не голодает, а наслаждается жизнью, он очень любит гулять на природе. Простодушный западный человек послушно глотал эту патоку.

25 июля 1985 года Сахаров вновь объявил голодовку. Известил об этом телеграфом Горбачева. 27-го он вышел на балкон. Елена Георгиевна налила себе кофе, предварительно плотно закрыв дверь, чтобы до Андрея Дмитриевича не донесся соблазнительный запах.

В коридоре на всякий случай держали сумку, в которой белье, принадлежности для бритья и умывания, транзисторный радиоприемник, бумага, очки и другие нужные мелочи. Они знали, что за ним могут прийти в любой момент. Пришли.

Звонок в дверь! Доктор Обухов с командой — как обычно, восемь человек. Главврач, игривым тоном: «Ну, что ж, Андрей Дмитриевич, мы за вами». Боннэр, как представила, что его будут валить на диван, делать укол, тащить в машину, подошла к мужу и сказала: «Андрюшенька, иди так, не надо сопротивляться». Люди в белых халатах взяли его под руки и повели. Он не сопротивлялся.

И опять потекли для нее пустые дни, быстрые и одновременно медленные. Чтение, штопка никому не нужных вещей, мытье стен, иногда нужное, а иногда ненужное, возня с цветами. Все это через силу, сжав себя, как в кулак. Она не худела, того чувства отвращения к пище, которое остро проявилось в первые три месяца отсутствия мужа, больше не было. По вечерам, как маятник, мерила шагами балкон, вслух читала стихи, чтобы не разучиться говорить. И чтобы ответить себе на вопрос: «Кому и зачем нужна поэзия?»

А вопрос нужно было ставить так: ради кого они вступили в борьбу с системой? Ради чего эти мучения? Самый простой ответ: ради народа. А заслуживает ли народ этих жертв? Достоин ли он страданий великого человека? Помните вопль учительницы из Казахстана Казаковой с трибуны Первого съезда народных депутатов, обращенный к Сахарову: «Товарищ академик!.. Я приношу всеобщее презрение Вам». И гром злобных аплодисментов.

Однажды Боннэр пошла на Страстную Пятницу в церковь. После службы сидела на лавочке у церковной ограды. Рядом присели несколько женщин и стояли два мужика. Вели вполне спокойный и мирный разговор. Один из мужчин сказал женщине, что сидела рядом с Боннэр: «Пойдем, скоро темно будет, а хулиганья развелось». Женщина поднялась, кто-то из сидевших сказал со злобой: «Да стрелять их надо побольше». Мужчина поддержал: «Это правильно, перестрелять всех». — «Ну, уж и всех! — не выдержала Боннэр. — Всех, может, все-таки не стоит». — «Нет, стрелять, — убежденно продолжил второй мужик, — а то пораспустились, никакого порядку». И третья женщина сказала: «Круче надо, круче». — «Да было уже круче, куда еще?» — снова влезла в разговор Боннэр, хотя уже осознавала бесполезность любых аргументов. Встала и пошла, а сзади послышалось неодобрительное шипенье, будто она и распустила молодежь.

Они страдали за этот народ, который мечтал об одном: чтобы пришел новый Сталин и стал стрелять всех подряд. Владимира Буковского спросили: «Вы пойдете на баррикады за этот народ, за эту страну?» Он ответил: «На баррикады идут за себя. За свое чувство достоинства».

Никак не удавалось передать информацию во внешний мир. Никак! А внешний мир переживал. Где Сахаров? Международный Красный крест объявил Сахарова в розыск — тщетно. Алексей Семенов, сын Боннэр, объявил голодовку перед зданием советского посольства в США. Один из московских физиков заметил по этому поводу: «Вот до чего Боннэр жестокая, теперь она заставила голодать сына». Ему возразили: «Но как она может заставить что-то сделать сына, если она не может ни написать ему, ни позвонить?» — «Ну, это она найдет как». Жесток человек. И труслив. Или глуп?