Трагические судьбы
Шрифт:
Рассказывает Боннэр: «Андрея поместили в областную больницу, в хорошую палату, где лежит большое начальство, меня поместили в районную, грязную, с тараканами, дореволюционное строение». Разлученные, они переживали друг за друга. В тот же день в «Известиях появилась статья «Очередная провокация», где повторялись гнусности про Лизу, про Боннэр. Сообщалось, что Сахаровы помещены в больницу и им оказывается медицинская помощь. Елене Георгиевне, видимо, специально положили на тумбочку эту статью, она разорвала газету с криком: «Идите вы с вашими «Известиями…», бросила клочки врачу. Тяжелое впечатление произвела статья и на Сахарова. Елена Георгиевна пыталась сообщить на волю, как над ними совершили насилие, писала короткие записки на клочках бумаги с просьбой передать Хайновским. Записки бросала в окно в надежде, что кто-то передаст по адресу — ни одна не была доставлена.
А Юрий Хайновский, как мы знаем, пытаясь узнать, как они переносят голодовку, поплатился за это жизнью.
Сахаров написал заявление главному врачу, что его и жену насильно госпитализировали и разлучили, он требует, чтобы она была рядом, и пока это не произойдет, отказывается от всех процедур. И что прекращение голодовки возможно лишь при предоставлении выезда Лизе. Врачи пугали Сахарова, что он в любую минуту может впасть в такое состояние, из которого его уже не смогут вывести. Сахаров на все отвечал стандартной фразой: «Отказываюсь от обследований, пока моя жена не будет соединена со мной».
Боннэр, в свою очередь, пугали иной методой (словечко профессора Яковлева): принесли в палату приспособление для принудительного кормления и демонстративно поставили на столик в углу палаты.
Сахаров и Боннэр добились своего. Видимо, власти решили, что надо ослабить хватку. Появился чиновник из Москвы по фамилии Рябинин. Навестил Боннэр, уговаривал прекратить голодовку. Она поставила условие: не будет принимать пищу, пока их не объединят. Ее отвозят в областную больницу, заводят в кабинет главврача. Туда же доставляют Сахарова. Они кинулись друг к другу. Рябинин говорит: мы выполнили ваше условие, теперь ваша очередь. Они дали согласие прекратить голодовку, если выпустят Лизу. Такое согласие было получено. Елену Георгиевну повезли обратно в больницу. В машине состоялся у нее примечательный разговор с чиновником. Вспоминает Боннэр:
«Когда Рябинин вез меня в мою больницу, я спросила его: зачем вся эта клевета в «Неделе», что Лиза наркоманка, что она такая-сякая, а ведь все равно ее отпускают. И он мне снисходительно говорит: «Елена Георгиевна, это же не для нас с вами пишется». Тут я взорвалась и кричу водителю и медсестре: «Вот слушайте, это для вас пишется, они вас считают быдлом, вы любую ложь проглотите…» Чиновник ужасно растерялся моего скандального тона. И я потом подумала, как это точно сказано: «Это же не для нас с вами…» — они и сами не понимали, что в этих словах приговор системе».
Власти сдались через 18 дней. Лизу Алексееву отпустили к мужу. (Кстати, именно в эти дни Капица написал письмо Брежневу, помните: «Сахаров великий ученый…») Из Шереметьево Лиза прислала телеграмму: «Уезжаю счастливая и зареванная».
«Умереть мы вам не дадим. Но инвалидом сделаем»
Вторая голодовка — ее Сахаров не выдержал. Сдался. Боннэр говорила ему, что надо учиться проигрывать, а он в ответ: «Я не хочу этому учиться, я должен учиться достойно умирать». Он все время повторял: «Как ты не понимаешь, я голодаю не столько за твою поездку, сколько за свое окно в мир. Они хотят сделать меня живым трупом. Ты сохраняла меня живым, давая связь с миром».
Третья голодовка — мучительная, трагическая. Вчитайтесь в эти строки письма Сахарова президенту Академии наук СССР Александрову: «Глубокоуважаемый Анатолий Петрович! Я обращаюсь к вам в самый трагический момент своей жизнь… Беспрецедентный характер нашего положения, созданная вокруг меня и моей жены обстановка изоляции, лжи и клеветы вынуждают писать подробно…» И далее обосновывает просьбу: жене надо ехать на операцию в США. Сахаров описывает, как их разлучили на четыре месяца. И наконец самые обжигающие строки:
«С 11 по 27 мая я подвергался мучительному и унизительному принудительному кормлению… Способы принудительного кормления менялись — отыскивался самый трудный для меня способ, чтобы заставить меня отступить. 11–15 мая применялось внутривенное вливание питательной смеси. Меня валили на кровать и привязывали руки и ноги. В моменты введения в вену иглы санитары прижимали мои плечи… Я потерял сознание (с непроизвольным мочеиспусканием)…
16 — 24 мая применялся способ принудительного кормления через зонд, вводимый в ноздрю…
25 — 27 мая применялся наиболее мучительный и унизительный, варварский способ. Меня опять валили на спину на кровать, без подушки, привязывали руки и ноги. На нос надевали тугой зажим, так что дышать я мог только через рот. Когда же я открывал рот, чтобы вдохнуть воздух, в рот вливалась ложка питательной смеси или бульона с протертым рисом. Иногда рот открывался принудительно, рычагом, вставленным между деснами. Чтобы я не мог выплюнуть питательную смесь, рот мне зажимали, пока я ее не проглочу. Все же мне часто удавалось выплюнуть смесь, но это только затягивало пытку. Особая тяжесть этого способа кормления заключалась в том, что я все время находился в состоянии удушья, нехватки воздуха…
27 мая я попросил снять зажим, обещав глотать добровольно. К сожалению, это означало конец голодовки…
В беседе со мной главный врач О. А. Обухов сказал: «Умереть мы вам не дадим. Но инвалидом сделаем. Я опять назначу женскую бригаду для кормления с зажимом».
О женской бригаде надо сказать особо. Это было несколько могучих санитарок. Они приходили насильственно кормить Сахарова. Указания давала крупная женщина-врач. Именно они наваливались на него, привязывали к кровати, разжимали десны, вливали питательную смесь. Для мужчины это более чем унизительно, тяжело психологически.
Читать письмо Александрову можно только сжав волю в кулак. Что сделал собрат Сахарова по академическому сообществу — Анатолий Петрович Александров, президент Академии наук? Ни-че-го! Если, конечно, не считать его интервью журналу «Ньюсуик»: «Я думаю, наше правительство действовало очень гуманно по отношению к Сахарову, поскольку Горький — очень красивый город, большой город с большим числом академических институтов. Академики, которые живут там, не хотят никуда переезжать». Корреспондент, однако, не успокаивается: «Почему он по-прежнему остается членом Академии наук, если, как говорит «Правда», Вы считаете его пособником международного империализма?» И тут Анатолий Петрович произносит замечательную фразу, которая, несомненно, войдет в историю: «Мы надеемся, что Сахаров одумается и изменит свое поведение. К сожалению, я думаю, что в последний период его жизни его поведение более всего обусловлено серьезным психическим сдвигом». Впервые в истории Российской и Советской академии наук ее президент обвиняет действительного члена в психической неполноценности.
Сахарова заточили в больницу. Главврач Обухов давал Сахарову почитать книгу о болезни Паркинсона (намек более чем ясный), сказав при этом: «Вы будете полным инвалидом, и даже сами себе штанов расстегнуть не сможете». Когда в 1989 году Сахаров умер, патологоанатомическое исследование показало, что сердце Андрея Дмитриевича совершенно изношено. Преследования, голодовки сделали свое черное дело, и еще счастье, что после освобождения он три года прожил полнокровной жизнью.