Чтение онлайн

Но способен ли митинг слушать предостережения? Спокойное развитие событий не входило в планы генерала Дудаева.

Стремление к независимости часто вызывается чувством неполноценности — мол, унизительно быть маленькой нацией, о которой никто в мире не слышал. В Мексике в 60-х годах работал корреспондентом АПН Николай Леонов, он подружился с председателем гватемальского парламента Виктором Мануэлем, которого свергли военные, и он вынужден был бежать за границу. Мануэль приходил в гости к Леонову, завидовал ему: «Вам хорошо жить на свете. За вами огромная страна, мировая слава культурного наследия, славная известная история. А каково народам, о которых люди не знают почти ничего? Гватемалец, гондурасец — это для многих просто указание на принадлежность к аборигенному племени, за которым ничего не стоит, кроме этнографической привлекательности. Наши государства — парии в международном сообществе».

Что и говорить, неприятно быть парией, изгоем, аборигенным племенем, неизвестным в мировом сообществе. Неодолимо тянет преодолеть комплекс неполноценности. Рашид Ахмадов предупреждал в газете «Голос Чечено-Ингушетии»: «Кто чувствует свою внутреннюю неполноценность, способен возвеличивать себя в словах. Посмотрите, ведь англичане, французы, русские очень спокойны насчет этих вопросов. Того, что творится в нашей стране, наверное, нет больше нигде». А вот и неправда. Кто бы сегодня знал о Кубе, если бы не Фидель? Если бы не он, так и оставался бы остров курортом, на котором нежатся американцы. Но революцию все это смела. С Кубой до сих пор считаются. Чем Чечня хуже Кубы? Неужели Джохар по смелости не сравним с Фиделем? И ведь до чего похожи геополитические ситуации: над Кубой с севера нависли США, а над Чечней — Россия. Да и вообще обидно: Тувалу, которое не сразу и отыщешь в Океании, насчитывающее 10 тысяч человек, независимое государство, а полуторамиллионная Чечня — нет. Впрочем, слово обидно не отражает сути, точнее сказать — позор для чеченца быть российским подданным!

Ельцин не подозревал о переживаниях генерала. Комплекс неполноценности российскому президенту несвойствен. Если бы ему тогда сказали, что наступит час и Чечня доставит ему столько же хлопот, как в свое время Куба Соединенным штатам Америки, а Дудаев будет требовать, чтобы Россия вела себя по отношению к Чечне, как к равноправному члену мирового сообщества, Ельцин бы, наверное, взревел: «Шта? Направить туда 38 снайперов!»

Но вернемся к похождениям Бориса Николаевича на Кавказе в горячем 1991 году. Мы оставили его беседовать с Гамсахурдиа. Беседа закончилась тем, что Ельцин расчувствовался, приобнял Гамсахурдиа, предложил: «Давайте, Звиад Константинович, будет друзьями. Навеки». Звиад не возражал, хотя взгляд его оставался холоден. Подарил Ельцину саблю в серебряных ножнах. На этом они расстались.

А война в Южной Осетии продолжилась.

Второй раз Ельцин очутился в Грозном в мае 1991 года, тогда его носило по всей России ураганом предвыборной кампании за президентство. И опять он не нашел возможности встретиться с Дудаевым. А поговорили бы два лидера — история могла бы повернуться по-иному. Ельцин тогда полагал, что Доку Завгаев надежно держит в своих руках республику. Вот как проходила встреча с Завгаевым в изложении Виктора Югина:

«За столом президиума Верховного совета Чечено-Ингушетии мы сидели втроем: Бен (так рассказчик фамильярно называет Ельцина. — Н.А.), Завгаев и я. Старовойтова вышла подышать свежим воздухом. В зале находились и представители казачества. Встречу открыл Завгаев. Упомянул о принятом законе от 26 апреля. Высказал точку зрения, что он вполне отвечает чаяниям его народа».

Прервем рассказ Югина, дабы пояснить: 26 апреля 1991 года Верховный Совет СССР принял закон, по которому автономным республикам присваивался статус союзных, то есть Чечня или Удмуртия становились вровень с Узбекистаном или Украиной.

«После этого я заметил, как казаки начали переглядываться, ерзая на стульях. Занервничал и Завгаев, зная о некоторых волнениях в станицах, выступлениях против дискриминации казачества.

Бен, положив руки на стол, неудобно и неуклюже их переплетал Он не мог найти выход из ситуации: нужно поддерживать Завгаева, переплюнув Горби, и хочется защитить казаков. Вошла Старовойтова и что-то прошептала ему на ухо. Он кивнул ей. Я взял слово и начал с вопроса Завгаеву: «Вы говорите, что республика топчется на месте, медицина на последнем месте в Союзе, малые капвложения. Став самостоятельной, как она сможет себя поднять?» — «Очень просто. Деньги мы будем получать напрямую из союзного бюджета». — «Это с деньгами. А как с ответственностью? Сможете стоять перед народом не на трибуне, а глядя ему в глаза — не боитесь? Свобода, суверенитет имеют и оборотную сторону медали — ответственность за состояние республики и людей». — «Отчитаться можно всегда…» — ушел от ответа Завгаев».

Через несколько минут мы попрощались и направились на улицу. От Старовойтовой узнали, что выход из здания блокирован грозненцами: они хотели Бену высказать наболевшее. «Хорошо, я тоже скажу, найдите мегафон».

Стоявший неподалеку гаишник принес свой мегафон, и Бен блестяще провел атаку на центр, импотентный Верховный совет Союза и тонущего в роскоши Горби. Площадь кричала ему «Ура!»

Через пять часов Ельцин выступал в Назрани. Он провозгласил, что репрессированные чеченцы и ингуши должны возвратиться на земли своих предков. Площадь скандировала: «Ельцин! Ельцин». А когда он поддержал обращение народофронтовцев Ингушетии об отделении от Чечни, заплясала вся площадь. Нужно видеть Завгаева: он был подавлен и унижен. Причин для подобного заявления не было, но в Чечено-Ингушетии ощущалось некоторое превосходство чеченцев над ингушами, которые более мягкие и добрые, открыты в общении. Но Бен поступил как всегда: сказал, а что потом — разбираться всему миру».

Для Дудаева у Ельцина времени не нашлось. Может, он просто не слышал тогда о нем. А ведь генерал сыграл некоторую роль в его судьбе. В январе 1991 года, сразу после кровавых событий у вильнюсского телецентра, Ельцин вылетел в Таллинн, чтобы обсудить ситуацию с прибалтийскими лидерами. Так совпало, что Горбачев направил вслед беспощадное спецподразделение «Альфа». Самолет с «Альфой» должен был совершить посадку на военном аэродроме под Тарту, но командир дивизии, а им оказался не кто иной, как Дудаев, не дал разрешение на приземление. И «Альфа», не выполнив задания, вернулась домой. Что это было за задание, остается тайной до сего дня. КГБ явно что-то планировал. И не случайно Ельцин возвращался из Таллинна в Москву не на самолете, а на машине через Ленинград.

Стоит напомнить, что на первых порах охрана Ельцина, когда он был председателем Верховного Совета России, состояла почти сплошь из чеченцев. На чем сосредотачивала свое внимание коммунистическая печать. Газета «Гласность» напечатала интервью некоего сотрудника Главного управления уголовного розыска МВД СССР, который заявил: «Известно и то, что целый ряд из них имеет прямое отношение к уголовной среде… Кроме того, резкое увеличение — примерно вдвое — числа чеченцев в Москве приходится именно на период работы Б. Н. Ельцина первым секретарем МГК КПСС».

Интересно, как в тогдашнем хаосе и людской круговерти сумели высчитать, что число чеченцев в столице выросло именно вдвое и именно в те несколько месяцев, что Ельцин командовал городской партийной организацией. Но уже тогда закладывался фундамент мифа о чеченской мафии и ее связи с Ельциным. Как только оживала оппозиция существующему режиму, сразу же всплывал «чеченский вопрос».

Не только Ельцин наезжал в Чечню. Побывал там и Валентин Степанков, в то время Генеральный прокурор России:

«В феврале 91-го года меня утвердили генпрокурором. Среди первых забот, которые встали передо мной, — состояние борьбы с преступностью. По цифрам я увидел, что на Северном Кавказе уровень преступности самый высокий в России, и в то же время укомплектованность прокуратуры кадрами стопроцентная. Так же, кстати, как и в милиции. То есть получалось, что в органах правопорядка людей много, а преступники ведут себя вольготно. Это настораживало. Я составил график поездок по стране, наметил в первую очередь посмотреть республики Северного Кавказа.