Чтение онлайн

– Тотлебен, – прошептала Няша.

– Тот – это какой? – спросил Иван.

Няша засмеялась.

– Музыка так называется.

Строй улан разделился, и в просвете возник розовый как заря мавзолей – наш трижды отстроенный заново храм, как пели в сердобольском гимне. Трибуна была еще пуста, но на брусчатке перед караулом уже стояла вереница конных лафетов, затянутых красным шелком.

Экран переключился на камеру дрона, висящего у дверей мавзолея. Они открылись, и заиграла другая мелодия – тоже военная, но уже гораздо более конкретная, без всякого намека на мазурку.

– Марш Преображенского полка, – сказала Няша.

Четверо гвардейцев бережно вынесли на скрещенных палашах хрустальную банку с плавающим в зеленоватой жидкости мозгом – и поставили ее на лафет. Дрон спикировал к банке, чтобы дать крупный план.

– Ленин! – объявил над площадью диктор. – Великий Ленин, чей мозг продолжает жить с нами и сегодня – в наших мечтах и надеждах, в нашем запредельном евразийском хотении справедливости, воли и правды!

Первый лафет тронулся, и сразу же в дверях появилась следующая четверка с палашами. По их напряженным лицам было видно, что этот груз тяжелее.

– Сталин! – пророкотал диктор. – Из-за вредительства контрреволюционных элементов, проникших в партию, его мозг не сохранился, но мы гордо возрождаем его в виде гранитного символа… Рисунок извилин восстановлен по материалам вскрытия…

Дрон дал крупный план другой банки, где покоился грубовато высеченный из розового гранита мозг, залитый чем-то желтым.

– Камню не нужен бальзамический раствор, – продолжал диктор. – Микропамятник гению человечества плавает в вине «цинандали», которое вождь очень любил при жизни… Символ величия в символе радости, разве это не прекрасно? Как и Ленин, Сталин живет в наших сердцах…

Лафет с «цинандали» тронулся, а в дверях мавзолея уже появилась новая четверка гвардейцев с палашами…

– Босой, туман нужен?

Услышав слово «туман», Иван от неожиданности даже выпустил Няшину ладонь – и отвлекся от трансляции. Няша, похоже, ушла в сопереживание так глубоко, что ничего не заметила. «Босой» означает, что сапоги не сердобольские. Ну да, есть такой грех…

Рядом стоял молодой сердобол с изможденным лицом. Курильщик, понял Иван, причем заядлый. У таких хороший продукт.

– А с чего ты взял, что я туман ищу?

– Ежик ежика чует, – ухмыльнулся сердобол.

– У тебя какой?

– Иранские спички.

Одноразовые вейпы, расшифровал Иван. На одну тягу. Самый крутой стафф. Надо брать на все, такой редко бывает.

– Пошли, – сказал он.

– Давай я сюда принесу, старшой велел не палить телегу. Сколько тебе?

– Почем?

– По семь боливаров.

– Давай пять штук. Нет, семь.

– Ты как платить-то будешь?

– С кукухи на кукуху норм?

– Норм. Только тогда бабе перечислишь, я с собой приведу. В случае чего – платил авансом за будущие интимы.

– Понял, – осклабился Иван.

Опасения окончательно отпустили. Все происходило по обкатанной схеме. В универе иранские спички продавали по пятнадцать, в лучшем случае по двенадцать. Вот, значит, где их берут…

Барыга затерялся в толпе. Теперь надо было внимательно глядеть по сторонам. Иван больше не смотрел на экран и даже не впускал в себя смысл, содержавшийся в баритоне диктора – просто пропускал его сквозь уши вместе с бравурной музыкой, чуть приплясывая ей в такт. Нервы…

Зеваки вокруг сразу стали выглядеть крайне подозрительно. Вот эта тетка со страусиным пером, например. Готовый свидетель обвинения. Или этот парень в дорогих эко-лаптях под холопа… Наверняка топтун из претория. Прямо на роже написано, что опер… Стоп, шизеть только не надо…

Тут могли быть тихари, конечно. И наверняка были – самое сердобольское логово. И барыга что-то дешево запросил. Может, специально так? Чтобы больше заказывали? И шить приобретение в особо крупном? Нет, особо крупный, кажется, с десяти вейпов… А вдруг опять закон поменяли?

Краем глаза Иван отмечал выезжающие с Красной площади лафеты с символическими банками – их было видно по высоким стягам, плывущим над толпой. Лафеты поворачивали в сторону развалин Манежа и исчезали среди деревьев. Чтобы успокоиться, Иван считал их. На пятнадцатом он задался вопросом – а что, собственно, такого ценного изобрели все эти древние извилины? Почему их высекают из гранита, заливают «цинандали» и возят на лафетах? Если они правда придумали что-то хорошее, почему его не видно вокруг?

И тут Ивана осенило.

Словно и впрямь дуновение Святаго Духа сгустилось над ним невидимым голубем и клюнуло прямо в имплант. Вот так, просто и внезапно – зазвенел наверху небесный бум-балалай, и Иван понял.

Ему представилось, что небо над Москвой – это стеклянный купол над одной из лафетных банок, а сам он – розовый мозг, плавающий в дымном московском воздухе. За стеклом – невидимый ураган, злая сила, веками давящая на Русь. Сила подлая, коварная. То змеино-льстивая, когда Русь сильна, то заносчиво-грубая, без всякой человеческой совести или стыда, когда та слабеет.

Век за веком силится вражья орда удушить Русь, и почти уже совсем Господь попускает, но каждый раз чудовищным напряжением, вся в крови, оскаленная и озверевшая, поднимается Русь и гонит врага до его логова, чтобы раздавить как поганую змею… И почти уничтожает аспида, протыкает его копьем со вздыбленного коня – но тут чешуя змеиная превращается в ромашки да незабудки, а сам он прикидывается овечкой, и не попускает Господь, чтобы завершилось возмездие, и опять змей копит силу, и наглеет, и заносится, и ползет на Русь…

И если не рухнул за века над Русью прозрачный свод, понял Иван, то потому исключительно, что эти вот усталые оплеванные мозги, что везут сейчас на лафетах, придумывали год за годом, как подпереть русское небо изнутри и не дать ему треснуть. И от усилия этого надрывного все российские беды – и бесправие наше, и скудость, и серая тщета. Мы бы стали частью мира, да мир не хочет, чтобы мы были частью, он хочет, чтобы мы были дном – так им выше и мягче. «Адольфыч» с усиками, тетя с челочкой, хитрое sie с тремя грудями – неважно, кого они выкатят к камерам. У змея для нас всегда один план. Хаос да смута да гиль. Рабов нынче не возят на кораблях по морю, это накладно – рабствуют, где родились…