Чтение онлайн

Волосы девчонки оказались туго стянуты в пучок, какой носили раньше старые бабушки. Кажется, он назывался гулька. Нет, он не ожидал увидеть ирокез или дреды. Но гулька…

Странным образом она подходила к образу девицы, к мешковатому одеянию, хотя и выглядела, конечно, анахронизмом.

– Снимай штаны, – приказал Артем.

– Так сразу?

Она не возмутилась, не закричала, не попыталась уйти, не стала изображать оскорбленную невинность. Спросила тихо и просто.

– Как ты собираешься обрабатывать ногу? В штанах, что ли? Снимай, обработаю.

На колене была содрана кожа, и кровь частично пропитала штанину.

– Сама обработаю. Я же медсестра. Дайте мне вату, бинт, перекись или что у вас там есть.

– Там у меня все есть, – многозначительно ответил Артем и облегченно выдохнул: хоть с ранами не возиться.

Он дал ей все для обработки раны, присовокупил два полотенца и один банный халат, совершенно новый, – Артем терпеть не мог банные халаты, а этот был подарком одного из благодарных пациентов – и отправил девчонку в ванную.

В трубах зашумела вода, следом пронзительно засвиристел чайник, и Артем не услышал звука открывающейся двери. Лишь краем глаза увидел, как в прихожей зажегся свет, а затем уловил запах духов. Знакомый, родной, колдовской запах, от которого в первые дни перехватывало дыхание, кружилась голова и трепетали предсердия.

Они и сейчас затрепетали в предчувствии Ларисы. Она немного задержалась в прихожей, а затем, не разуваясь, прямо в своих высоченных ботфортах прошла к нему на кухню. Встала в дверях, оперлась о косяк. Сказала тихо:

– Здравствуй, Дурищев.

Улыбнулась, сморщила носик; она всегда его морщила перед тем, как попросить прощения.

Он думал, все прошло, переболело. Хотя, что может переболеть за неделю? Пневмонию – и ту не вылечить. Насморк разве. Но два года отношений – они все еще свербели, зудели, ныли.

Артем не ждал, что Лариса вернется.

Не ждал, но надеялся.

– Привет, – ответил он. – Ты…

И осекся. Боялся спросить, потому что боялся услышать ответ.

– Да, это я. Чаем угостишь?

– Конечно.

Он и так собирался заваривать «Черный мачо», ее любимый сорт. Крепкий, ароматный. Тонизирующий. Как она говорила – с мужским характером, чтобы с одной чашки и наповал.

Наверное, зря он так нервничает. Лариса останется, расскажет, что случилось, почему она уходила. Или не расскажет. Какая разница.

Он накрыл заварник полотенцем, достал чашки.

– Ты сегодня рано, – сказала она. – У тебя все хорошо?

Первым побуждением было рассказать о событиях дня. Без утайки. И про Крестьянинова, и про назначение, и про гнусную анонимку. Но он вовремя вспомнил: она не любит рассказов о работе. О его работе.

Поэтому кратко ответил:

– Ничего особенного.

– Это хорошо. А я уже начала волноваться. Не заболел ли.

– Нет, все в порядке. Здоров.

Он улыбнулся и шагнул к ней. Глаза, огромные зеленые глаза, сводящие с ума, оказались близко-близко. Голова закружилась, он не выдержал. Обнял Ларису, прижал к себе, шепнул на ухо:

– Знаешь, я успел соскучиться.

И только тут понял – она его не обнимает. И вообще, как-то странно напряжена.

– Что? – спросил он, отстраняясь.

– Там, – она показала пальцем в сторону ванной. – Там у тебя… кто?

Вот дьявольщина. Едва увидев Ларису, едва почувствовав аромат ее духов, он сразу же забыл про сбитую Шуру.

Шум воды в ванной стих. А через несколько мгновений открылась дверь, и в коридор выползла Шура собственной персоной. В длинном халате из вафельного полотенца, с той же диковатой гулькой на голове. И в огромных, сорок последнего размера Артемовых тапочках.

Халат волочился по полу, и Артем заметил: Лариса смотрит именно на это волочение. Смотрит обалдевшим взглядом, какого раньше никогда у нее не замечал.

– Кто это? – спросила она низким отчего-то голосом.

– Это я, – ответила Шура. – А это кто?

Лариса перевела взгляд на Артема.

– То есть вот так вот, да? Ты уже за младенцев принялся, да?

– Она не младенец, – запротестовал Артем. – Она жертва обстоятельств.

Но Лариса не слушала оправданий. Она вообще ненавидела, когда Артем принимался оправдываться.

– Я ушла всего неделю назад, – продолжала она. – Всего неделю. Кровать не успела остыть после наших ночей. А ты…

– А он башмаков еще не износил, в которых шел за гробом.

Реплика Шуры была столь неожиданной, что, несмотря на черный юмор, Артем тихонько прыснул.

– Что?

У Ларисы округлились глаза.

– Имя у меня тоже подходящее. Я Клава. Клавдия, – невозмутимо продолжила Шура.

Артем закатил глаза. Девицу определенно несло.

– Клавдия? Дурищев, ты с кем связался? Она из деревни, да? Доярка или птичница, да?

– Ага, – сказала Шура-Клава. – Доярка. Которая любит Шекспира.

– Какого Шекспира?

– Вильяма «Нашего» Шекспира. Не знаете, что ли? Он у нас в деревне комбайнером.

Лариса вспыхнула. Отпрянула от Артема, повернулась и быстро вышла.

Больше не придет, понял он. Дыра в груди, откуда вынули Ларису и их отношения, затянувшаяся более, чем наполовину, вернулась к размерам недельной давности.

– Не огорчайтесь, – сказала Шура-Клава. – Если любит, вернется.

И тут Артема прорвало.

– Много ты понимаешь! – заорал он. – Ты вообще откуда взялась, а? Почему вламываешься в мою жизнь, кто тебе право дал? Соплячка! Шекспир у них, понимаешь, комбайнером! Да кто тебя только научил хамить взрослым?

В стену постучали.

Артем замолк на полуслове. Фу, как нехорошо. Чего на девчонку напустился?

– Коленку обработала? – спросил уже тише, но все еще сердито.

Шура-Клава не обиделась. Раздвинула полы халата и выставила забинтованную ногу. Стройную, между прочим, ногу. Ровную и правильную. Не кривую. И зачем красивые ноги в балахонистых штанах прятать? Мода, что ли, такая?

– Перекись в ванной оставила.

– Ладно. Садись, чай пить будем.

– Давайте помогу.