Чтение онлайн

Внешний облик в какой-то мере сближает Подагу с Прове. Прове слыл мудрым, но суровым и страшным судьей. Его истукан, сообщает М. В. Ломоносов, «стоял на великом и кудрявом дубе. Около его на земли расставлены до тысячи идолов с двумя, тремя лицами и больше». Все это типично для Радигощи, а спутники Прове напоминают идола при герме Ругивита — Каревита. Прове, этот славянский Минос, был богом справедливости (его имя и означает «справедливый»). Символ справедливости — змею — он держал у сердца, а в руке его был щит: если предмет спора был особенно сложным, щит этот раскалялся старшим жрецом Провемихе — и служил для испытания огнем. Центром культов Подаги и Прове был Старгард, где в храме стояла бронзовая статуя Прове (хотя некоторые хронисты уверяют, что этот бог не имел идола), изображавшая его стариком в длинной складчатой одежде, с цепью на шее и с жертвенным ножом в руке. Вход в его священную рощу и лес, обнесенные оградой, карался смертью. Но по понедельникам (по другим данным, днем Прове был вторник) там собирался народ, и жрецы под руководством михе приносили в жертву зверя или пленника (с некоторых пор Прове стал «благосклонен» к христианам). Михе отведывал дымящейся жертвенной крови, чтобы оракул был верным. Затем ее вкушал всякий желающий, дабы обрести силу, и громко испрашивал совет, тут же даваемый устами самого бога — очевидно, жрецы были мастерами чревовещания. Советы, пророчества и приказы Прове обсуждению не подлежали… Этот храм, священная ограда и лес были сожжены в XII веке Гельмольдом, явившимся в Старгард вместе с епископом Герольдом, чтобы искоренить там язычество. Но… вышло наоборот: Гельмольд с ноткой отчаяния пишет о несметном количестве священных рощ и «божков, которыми изобиловали поля и селения», а какое-то время спустя Герольд разрешил в одну из пятниц принести жертву на пастбище, после чего закатил для всей округи пир горой и сам на нем отплясывал под музыку до глубокой ночи. Единственное, чего удалось миссионерам добиться в Старгарде, — это отменить человеческие жертвы. Так, по крайней мере, уверяют они сами. Однако детально описанное ими празднество свидетельствует об обратном: именно такие картины разворачивались повсеместно после принесения кровавых жертв Прове, Радегасту или Свантевиту.

В том же городе была обнаружена еще одна статуя — стоящего на столбе мужчины, совершенно обнаженного, если, конечно, не принимать в расчет сапоги, под одним из которых притаился бубенчик, возможно, указывающий на то, что в прошлом этот персонаж был эльфом или имел с этим народцем тесную связь. Впрочем, бубенец был также одним из атрибутов богини Кали… Надпись гласит: Проно. Кто он? Неизвестное нам божество? Или так исказили имя Прове? А может, это Пронс — вендский бог, почитавшийся остзейцами как воплощение предусмотрительности и справедливости — подобно Виту и Прове? Да и имя его, похожее на стяжательную форму имени Перкунс, напоминает Прове, но… атрибуты Пронса — копье, корона и лемех. Три предмета, подаренные царем — кузнецом… Можно еще вспомнить Прабу из религии калашей, не имеющего аналогий у других гиндукушских племен. «Праба у всех вызывал страх, — сообщает К. Иеттмар. — Ни одна женщина не смела приблизиться к его святилищу. Если это делал мужчина, он должен был умилостивить бога, принеся ему в жертву несколько коз». Перед статуей Прабы тоже горел костер, но в отличие от Прове к нему обращались за защитой от болезней и наводнений, а кроме того, молили об урожае (особенно винограда), как Свантевита. В жертву ему приносили также овец. Так существует ли какая-нибудь родственная связь между Прове и Прабой, или мы имеем дело всего лишь с рядом удивительных совпадений? Думается, такую связь все же можно предположить…

Особняком в Свантевитовой «родне» стоит космическая пара Свайкстикс (Сияющий) и его невеста — приветливая и снисходительная Свайксдунока (эстонская Сальме). Превыше всего их почитали в Гольштинии, Померании и на Рюгене: его — как персонифицированное божество звезд, солнечного света и плодородия, ответственное за рост хлебов и трав и приплод скота, ее — как заместительницу своего возлюбленного, управлявшую путями звезд, когда он, преследуя дичь во время охоты, бросал в азарте вожжи и его лунную колесницу скрывали набежавшие тучи или буря. Свайкстикс считался эталоном мужской красоты, как греческий Антиной, и его особенно часто и нежно поминали в долгие северные ночи, любуясь сверкающим в лунном свете настом, отражающим небесные блестки. Атрибутом этой пары была свастика (по-санскритски — символ блага) — знак солнца, как о том свидетельствуют и сами их имена. Этот знак, сильно скомпрометированный по не зависящим от него причинам в нашем веке, но известный троянцам, критянам, киприотам, индийцам, шумерийцам, хеттам, буддистам Китая, как раз и выделяет их в первую очередь из шеренги «родственников» Свантевита, имевших отношение к животному миру.

В этой шеренге не раз мелькают то лев, то волк, то собака, связанные с охотничьим ремеслом. Иногда это атрибуты богов, иногда — часть тела, иногда — они сами, например, прусско — вендский Гуди, или Куди, — божество полей и охоты, известное также в Померании и показывавшееся людям в облике оленя с тремя ответвлениями на единственном роге. Гуди имеет завидную родословную: в ней числятся и индийский бог — олень Ваю, и греческий Актеон, и бесчисленные скифские олени на чашах, ритонах, гребнях. И, разумеется, кельтский Кернун (Рогач), изображавшийся то в рост, то сидящим по-турецки с оленьими ушами и рогами. Самые знаменитые его изображения — на рельефе, обнаруженном в 1702 году в Нотр—Даме, и на серебряной чаше из датского Гундеструпа. В североитальянском местечке Валь — Камоника обнаружена фигурка, где Кернун предстает нам с кольцом в правой руке, как Богута, а левую его руку, словно, шею Чибача, обвивает змея.

Бык, корова, козел, петух, кошка, лошадь принадлежат к оседлому домашнему хозяйству. К этому древнейшему пласту славянской мифологии принадлежит и Мокош, чья статуя почиталась в Киеве в виде ужасающе безобразного божества гнева, «состоявшего из разнообразных звериных голов», как пишет хронист. Но из славянских источников известно, что в Киеве почиталась Макошь, исполнявшая совсем другие функции. Иногда первый слог ее имени писали через «о», но и тогда это божество сохраняло свой женский пол. К Макоши мы еще вернемся, а пока заметим, что в этой явной путанице повинна, вернее всего, чрезмерная эрудиция рассказчика: отрубленные головы жертвенных животных навели его на мысль о смерти, а на санскрите одно из обозначений блаженной смерти как цели бытия — слово мужского рода moksha (избавление, освобождение, спасение). Наиболее вероятно, что перед глазами очевидца оказалась статуя либо Сильного Бога поляков и руссов, либо Поревита или Поренута (рога — сила, напор). Но, возможно, так изображали и Ярилу (jar, jaro — сила). Имя Сильный Бог больше похоже на прозвище. Так могли называть, например, Пюстриха, почитавшегося вендами и лужичанами: к ногам этого вооруженного до зубов персонажа складывали головы не только зверей, но и людей. Такими же устрашающими делали и его статуи. Впрочем, Пюстрих предпочитал не пугать, а действовать: его пустотелый бронзовый истукан, выполненный в виде толстого мальчика с поднятой рукой, имел два отверстия — в темени и на месте рта. Жрецы наполняли его водой, затыкали дыры пробками и разводили под истуканом огонь, как это делал Фаларид под своим быком; пар выталкивал пробки вместе с кипящей водой, производя невообразимый шум, и тогда жрец выдавал оракул.

Волхов — древнейший князь Словенска, на чьих камнях потом вырос Новгород, был могущественным чародеем (волхвом), умевшим превращаться в… крокодила! В этом облике он и был однажды утоплен собственными слугами, после чего могилу его «пожрала земля», а Волхов стал злым демоном — душителем вроде Гасто. Крокодил на севере Европы?! Тут можно либо припомнить, что эта рептилия служила ездовым животным индийского бога любви Камы, либо… развести руками (как обычно и делают), благо слово «волхв» не имеет индоевропейских аналогов, оно чисто русское. Скорее, впрочем, речь должна идти не о крокодиле, а о каком-нибудь драконе.

Эстонцы и куроны тоже изображали своего громовержца Таару в виде чудовищного дракона, обитавшего в огромном дубе в посвященном ему лесу, где приносились в жертву скот и люди, устраивались ритуальные бои и танцы, дабы земля исправно плодоносила, а животные нормально развивались. Этот персонаж, судя по его имени и функции, несомненно родствен финскому Тооре (Туури), скандинавскому Тору, германскому Донару, греческой Тритогении (эпитет Афины), кельтскому Таранису, ирландскому Торману, — имена всех этих громовержцев восходят к санскритскому trita, вавилонскому, tar, хаттскому taru и обозначают одно и то же — молнию или гром. Богиней грозы была, например, Иштар (иш — вода, тар — гром), имевшая звукоподражательное прозвище Туруру.

К этому разряду богов можно отнести и Флинса, или Флинца, чье имя, вероятно, означает — кремень. Статуя этого бородатого и тощего, как скелет, божка с черным обожженным посохом в руке покоилась на большой кремневой плите, вечно готовой исторгнуть из себя искру животворящего пламени. Спутником Флинса был какой-то зверь, напоминающий не то собаку или волка, не то сильно окарикатуренного льва. Вполне возможно, что Флинс — это какой-нибудь архаический громовержец, вытесненный на задний план по мере совершенствования славянского пантеона. В античном мире, например, «первым изображением бога войны было копье, а Юпитера — кремневое орудие», отмечал С. Рейнак. Как уже говорилось, черезпеняне почитали в виде копья своего Геровита, а готы называли Перуна, изображавшегося, кстати, с кремнем в руке, именем Файргуни (Скала). Да и ранний эпитет Перуна — Дундер явно перекликается с именем громовержца Донара, Их днем был четверг, и сражались они похожим оружием, где наряду с молниями и топором заметное место занимали камни. Предполагают также, что Флинс был славянским богом смерти, некоторые его черты перешли потом к Кащею — чудовищу в виде скелета, неуязвимому, сильному и злорадному колдуну, герою многих русских сказок.

Но в сказки Кащей пришел уже не таким, каким был в мифах. Остался он, правда, бессмертным и дюже охочим до молодых девушек, похищая их с брачного ложа подобно эльфам или пушкинскому Черномору. В день свадьбы была, например, похищена невеста Перкунса — Вайва (Радуга). Но это, можно сказать, вторая часть биографии Кащея. А начинал он ее разбоями на Днепре, охотясь за рыбаками князя Владимира. Днепром звали бога, владевшего одноименной рекой. Когда, в незапамятные еще времена, из тринадцати водопадов, давших имена рекам, выделилось главное божество — Днепр, он сразу сделался местом оживленного паломничества. Остальные двенадцать рек стали его «свитой» наподобие дюжины дружинников киевских князей. Каждый лодочник, плывший вниз по течению, приставал к большому острову, расположенному в четырех днях пути от устья, и приносил жертву — хлеб, мясо, молоко, вино или медовый напиток под большим дубом, выпрашивая счастливого возвращения. Вот там-то и обосновался Кащей. Рыбаков и проезжих купцов он обращал в золотых и серебряных рыбок и уносил в свое тридевятое царство, тридесятое государство. Наконец терпение князя истощилось, он повелел Казарину отыскать татя и наказать его. Тот выловил в глубинах Днепра щуку, заставил ее заговорить и так узнал местопребывание исчезнувших рыбаков. Набросив на щуку петлю, Казарин вынудил се (а это и был сам Кащей) освободить их… В этом коротком эпизоде истоки целого сборника волшебных сказок: о Емеле и Золотой Рыбке, о Руслане и Людмиле, об Иване и Елене Прекрасной. Не меньше Таких истоков и в истории похищения Милолики. Здесь уже появляется и Баба Яга, давшая Чуриллё, возлюбленному Милолики, «ариаднин» клубок ниток, приведший его к Кащею, и богатырский конь Тугарин, перемахнувший стену Кащеева замка, но зацепивший проволочку с колокольцами, и спасение от погони, когда конь одним ударом копыта выбивал гору. Сквозь эту гору Кащей прорывался семь дней (подобно Сканде, прорывшему туннель сквозь гималайскую гору Краунча), и это наводит на мысль, что он — космический персонаж, символ зимы, умирающей во время весеннего равноденствия и воскресающей через семь месяцев.

Что же до Бабы Яги, то здесь тот довольно редкий случай, когда она выступает в роли раци — доброй советчицы (на ее двойственную природу не раз обращалось внимание). Но такой образ редок. Чаще Баба Яга выступает как персонаж космический, вилктак, или вовкудлак, — оборотень, родственный скандинавским волкам, проглотившим солнце и месяц, индийским и гиндукушским драконам Вритре, Грахе (Захватчик), Раху и Грахну, сотворившим то же самое (не отсюда ли украинское «рахуба» — беда, несчастье?), или, скажем, финской старухе Лоухи, похитившей небесные светила. Освобождение Индрой солнца, луны и звезд и возвращение их на извечные пути зафиксировано «Ригведой» во 2-м тысячелетии до н. э. Значит, миф родился еще раньше и успел стать популярным. А так как небесные светила антропоморфизировались у всех народов в конкретных личностях — Аполлоне, Гелиосе, Диане, Свайкстиксе и десятках других, то в том же 2-м или даже 3-м тысячелетии до н. э. в мифы пришел еще один всемирный мотив — о герое, проглоченном каким-нибудь чудовищем вроде дракона или кита и освободившем самого себя благодаря ловкости, храбрости и силе. Чаще всего это случается на третий день, когда начиналась третья девятидневная «лунная неделя» после трехсуточного отсутствия луны на небе. В некоторых сказаниях героя сопровождают семь или девять товарищей, как Тесея, прибывшего на Крит сразиться с Минотавром, обитателем Лабиринта. Р. Лихтенберг напоминает, что «еще в средние века такие здания назывались «жилищами драконов», и тут можно вспомнить кносскую монету, где Лабиринт имеет в плане форму свастики. Время рождения этого цикла мифов зримо совпадает с пиком повсеместного сооружения или изображения лабиринтов.

Любопытна и еще одна деталь, связывающая Кащея и Бабу Ягу. Имя Кащей руссы заимствовали из тюркского в значении раб, пленник. Яга (как и хорошо знакомый нам ягненок) на санскрите — жертва, а на древнерусском (чага)… тоже пленница! Пленник и жертва в те времена были, увы, понятиями родственными.

Но ведь ни в одной сказке эти зловредные персоны не бывали ни пленниками, ни жертвами, если не считать мимолетных эпизодов. Напротив, Кащей сам то и дело захватывал кого-нибудь и доставлял в свой замок. Баба Яга занималась тем же, после чего немедленно разводила огонь, дабы полакомиться мясом горемыки, то есть по существу приносила жертву… самой себе! Не означает ли это, что оба они первоначально были героями какого-то общего сюжета, утраченного довольно рано и невосстановимого из-за отсутствия параллелей в мифах других народов?