Чтение онлайн

– Вот это да… самый настоящий фашист. Дай ему в руки автомат – всех перестрелял бы, – не удержался Александр. С ним молча согласились.

– А вы слышали, что в Прибалтике, если зайдешь в магазин и спросишь что-нибудь по-русски, то могут ничего и не дать. Говорят, что по-русски не понимают, и не подходи, а если по-украински спросишь, то ответят. Там украинцев лучше принимают, – подал голос кто-то из украинцев, уже совершенно не обращая внимания на дикого крикуна.

– А я слышал, – поддержал разговор другой, – что они до сих пор отмечают свои буржуазные праздники. В прошлом году их националисты совершили диверсию на железной дороге.

В дверь просунулось лицо матроса в больничной пижаме, который объявил, что пришли к Миркову. Александр никого не ждал и был удивлен, увидев в коридоре улыбающегося Чунихина в длинной шинели, принесшего с собой морозную свежесть улицы и иное настроение.

– Привет, – обрадовался Саша.

– Еле отпросился, – будто оправдывался Чунихин, пребывая в хорошем настроении. – Шли с ужина, так отпросился на несколько минут.

– Да, вас тут слышно, когда идете. Гул такой, выше крыши.

– Жизни нет. Уже забыл, когда вольно ходил: все бегом да строевым шагом, – Чунихин не удерживался, чтобы не повести взглядом на больных, вольно блуждающих в тапочках по коридору. – Мне бы недельку отдохнуть здесь… Я бы хоть выспался. Ни подъема, ни отбоя. Или вас тут будят?

– Ага, приходят старшины и будят. Никого нет, даже обхода. Один раз, да и то не всегда, появится утром врач и исчезнет. А так целые сутки спим.

– Везет же тебе, – позавидовал тот. – А я завтра иду в патруль, охранять этих бычков. Поразвели, а ты охраняй. Сколько тебе еще лежать?

– Да уже скоро выпишут. Ну, как там в роте? Отбойподъем, отбой-подъем?

– Целыми днями одно и то же, – поделился равнодушно Чунихин, – строимся – разбегаемся, строимся – разбегаемся. Когда выбегали из роты, Забродского так прижали к двери, что он возмущенно орал, старался уйти в сторону, а мы давим. Его готовы прибить, так всем надоел. Я уже и с ним сцепился.

– А как Грищенко?

– А что Грищенко… Такой же ушатый. Я и не думал, что он трус. Я ему пригрозил, что дома подловлю у проходной пивзавода, огрею чем-нибудь, а он пошел к командиру роты и заложил меня. Я захожу в кабинет, а тот сидит, тепленький, как всегда. Морда бульдожья, красная, – Чунихин изобразил брезгливую рожу командира, – в комнате накурено. Я же не догадывался, зачем меня вызывают. Он пепел пальцем сбивает и непринужденно так говорит: «Чунихин, на тебя поступила жалоба, что угрожаешь старшинам…» Я сразу понял – Грищенко. Ну, думаю, гад, заложил. Мне даже смешно: старшина пожаловался на своего подчиненного, что тот ему угрожает. А потом командир говорит: «Хотел я тебя, Чунихин, послать на Черноморский флот служить, но это тебе не подходит, надо тебя поближе к белым медведям определить». Вот тебе и Грищенко… – заключил он и достал из кармана письмо.

Оно оказалось от родителей. Саша поудобнее примостился на кровати и жадно начал читать послание из Нового Уренгоя.

Отец каллиграфическим почерком выводил ровные строки, наполненные любовью.

«Здравствуй, наш дорогой сынок Саша!

С большим северным приветом и массой наилучших по желаний – твои мать, отец и сестра Валя.

В первых строках письма сообщаем, что все мы живы и здоровы, чего и тебе желаем. Каждый работает на прежних местах: я кручусь в кузнице, потихоньку вожусь с железом. Сделал себе небольшой станочек и плету тросы для начальства. Я для них – находка, таких специалистов, как я, уже нет. Мать все так же сутками дежурит в котельной, целыми днями смотрит на присланную тобой фотографию и плачет: очень ты худой. Валя устроилась в Быткомбинат швеей, говорит, что работа нравится. Сначала обратилась туда, но ее не взяли, сказали, что мест нет. А потом она шла по городу и увидела на столбе объявление о приеме в этот же Быткомбинат, так она настояла, и ее взяли.

У нас в Харьковской экспедиции построили хороший концертный зал, меня приглашают туда выступать. Слушатели принимают очень хорошо. Мы там такие концерты закатываем, что и в городе таких нет, все приезжают к нам.

Живем по-прежнему в вагончике, хоть тесновато, но все условия для проживания есть. А еще мы наделали много пельменей и положили за окно на мороз, теперь, когда надо, достаем и варим. Все очень довольны. Насчет тех денег, что не дошли в письме, не переживай, но у нас в армии таких сразу вычисляли, и они за это отвечали.

На этом письмо заканчиваю. Можешь много не писать, но на каждое письмо обязательно отвечай. Служи хорошо – как надо, а за нас не волнуйся, мы везде прорвемся.

С большим приветом. Ким и вся наша семья».

Через пару дней Александр здоровым вернулся в распо ложение роты.

Вечером после развода Чунихина направили на охрану хозяйственного двора с многочисленными постройками.

Зимой быстро наступали сумерки, и он остался один в дальнем углу. Неспешно отмеривая шагами маршрут, слышал из сарая приглушенную возню домашних животных, что позволяло чувствовать себя не так одиноко. Затем долго глядел на пустой стадион и далее, через забор, на большой дом, горевший десятками окон. Невольно представил, что в них происходит, и от мыслей о гражданской жизни, полной тепла и уюта, ему стало хмуро и жутко. «Живут же люди… – горько думалось ему. – А тут стоишь как дурак. Охраняешь неизвестно что, какой-то скот – кому это нужно!»

Он достал из кармана письмо и прочитал вновь. Мать писала, что все нормально, как и должно быть, брат нашел себе невесту, сыграли свадьбу. «Тебя, к сожалению, не было, сынок. Когда будут готовы свадебные фотографии, мы обязательно вышлем. А собака Шарик беспощадно рвет цепки, злой очень. Забор наконец-то покрасили, хотя и зеленой краской, а соседская Наташка вышла замуж за парня, который недавно пришел из армии».

Заканчивалось письмо материнской просьбой: слушаться начальников и командиров и выполнять все, что будут говорить.

Удивляясь наивности матери, Анатолий лишь ухмыльнулся. Охваченный теплотой письма, он пуще затосковал по дому.

Наконец увидел в темноте сменного матроса, позвякивая штык-ножом, бодро поспешил навстречу, желая побыстрее скинуть шинель и, не раздеваясь, свалиться на койку, чтобы вновь проснуться через два часа.

Спешно прошел мимо осунувшегося дневального и осторожно побрел по затемненной казарме с повсюду спящим людом. Чем ближе подступал к своей койке, тем лучше слышал оживленный ропот, понимал, что там что-то происходит. И, действительно, обнаружил пересмеивающихся старшин, весело сидевших по койкам, которые примолкли, наблюдая за тем, как подчиненный снял шинель, собираясь взобраться на второй ярус. Неловко улыбаясь, Грищенко остановил его за рукав: «Подожди», после чего из-под койки вытащил наполненное чем-то ведро. Оттуда шибануло запахом алкоголя.

– Садись.

– Товарищ старшина, я не пью… – запротестовал матрос, на что Грищенко заверил тут же, что тоже не пьет. В продолжение разговора он добавил, сверкая осоловев шими глазами:

– Зема, давай выпьем.

Конец ознакомительного фрагмента.