Чтение онлайн

– И такую кутерьму они натворили!
– вступилась Машенька, - все было у нас тихо да смирно, а тут вдруг... пошли это спросы да допросы - весь околоток запутали! Даже мужиков от работы отбили - страх, что тут было.

– И всё Павел Федорыч раскрыл?

– Да, всё он, голубчик. Хочется у начальства на хорошее замечание попасть - ну, и старается! Много Нонночка от них, от негодяев, слез приняла.

– Еще бы! Ночь, спать хочется, а у Поля допросы идут!

– И какая, братец, умора была! Дьячков-то сын вдруг исчез! Ищут-ищут - сгинул да пропал, и все тут! А он - что ж бы ты думал!
– не будь прост, да в грядах на огороде и спрятался. Так в бороздочке между двух гряд и нашли!

– Да... это... уморительно!

– Умора-то умора, а между прочим, и перепугались все. Так перепугались! так перепугались! Сперва-то с одного началось, а потом шире да глубже, глубже да шире... Всякий думает, что и его притянут! Иной и не виноват, да неверно нынче очень! Очень нынче неверно, ах, как неверно! Куда ступить, в какую сторону идти - никто этого нынче не знает!

– Выходит, стало быть, что оно и уморительно, да и не весело?

– Вы здесь, дядя, в одну неделю соскучитесь, - как-то некстати молвила Нонночка, - у нас даже и соседей настоящих нет. Прежде, говорят, очень весело в здешней стороне бывало: по три дня помещики друг у друга гащивали, танцевали, в фанты играли, свои оркестры у многих были. А нынче хорошие-то или повымерли, или в разные стороны разъехались - все эта эмансипация наделала! Только и остались, что сестрицы Корочкины, да вот мы, да еще старый Головель года с четыре поселился. А вы, маменька, не слыхали, как наши "сестрицы" себе женихов заманивают? У них на селе один офицер из нашего полка квартировал, так он рассказывал. Встанут утром, да и пойдут все три в Воплю купаться - прямо против его квартиры. И уж выделывают они штуки в воде, выделывают! А он стоит у окна да в бинокль смотрит!

– А ему, коли он благородный человек, отвернуться бы следовало или мать бы предупредить!
– сентенциозно заметила Машенька.

– Есть радость жаловаться! Мать-то, может, сама и учила... Да и ему... какой ему резон себя представленья лишать? Дядя! вы у нас долго пробудете?

– Нет; сегодня в Чемезово еду, а завтра чем свет - в дорогу, в Петербург.

– В городе бы у нас побывали; на будущей неделе у головы бал - головиха именинница. У нас, дядя, в городе весело: драгуны стоят, танцевальные вечера в клубе по воскресеньям бывают. Вот в К.
– там пехота стоит, ну и скучно, даже клуб жалкий какой-то. На днях в наш город нового землемера прислали - так танцует! так танцует! Даже из драгун никто с ним сравняться не может! Словом сказать, у всех пальму первенства отбил!

– Ах ты, танцевальщица! и сегодня вот танцы затеяла, а подумала ли, кто музыку-то вам играть будет!

– Вы, маменька. Фортепьяно-то у нас не очень ведь расстроено?

– Не знаю; с тех пор, как ты уехала, не раскрывали. Да что же я вам играть-то буду? Как молода была - ну, действительно... даже варьяции игрывала, а теперь... Разве вот "Ah, mein lieber Augustin!" ["Ах, мой милый Августин!" (нем.)] вспомню, да и то навряд!

– Вспомните, вспомните... как-нибудь... А вы, дядя, отчего не танцуете?

– Склонности, друг мой, не имею.

– А вы принудьте себя. Не всё склонность, надо и другим удовольствие сделать. Вот папенька: ему только слово сказали - он и готов, а вы... фи, какой вы недобрый! Может быть, вы любите, чтобы вас упрашивали?

– Нет, уж сделай милость, уволь!

– Дядя! душка! хотите, я на колени перед вами встану?

– Коли охота есть на коленях стоять - становись!

– Фи, недобрый какой! а еще либералом считается! Дяденька! ведь вы либерал - ха-ха! Меня намеднись предводитель спрашивал: "Что это ваш дяденька-либерал как будто хвост поджал?.." в рифму, ха-ха!

В таком характере длился разговор в продолжение целого часа, то есть до тех пор, когда, наконец, явился Павел Федорыч с обоими Головлятами. Действительно, один был черненький, другой беленький. Оба шаркнули ножкой, подошли к Машеньке к ручке, а Нонночке и Филофею Павлычу руку пожали.

– Внучки Арины Петровны - чай, помнишь, братец!
– отрекомендовала их мне Машенька.
– Приятельница мне была, а во многих случаях даже учительница. А христианка какая... даже кончина ее... ну, самая христианская была! Пришла в праздник от обедни, чайку покушала, легла отдохнуть - так мертвенькую в постели и нашли!

На несколько минут все вдруг смолкли. Машенька вздыхала, Нонночка улыбалась и обменивалась с молодыми Головлевыми взглядами, которые очень смешили их.

– Поль! а скоро старый Головель своих Головлят с тобой отпустил?
– первая прервала молчание Нонночка.

– Ну, нет, подумал-таки!

– Он, Нонна Савишна, боится, чтоб мы нечаянно в разврат не впали!
– сказал беленький Головленок.

– Он нас, Нонна Савишна, нынче по утрам все просвирами кормит!
– присовокупил черненький Головленок.

– Уж он крестил нас, крестил! Мы уж в коляску сели - а он все крестит. Как мост переехали, я нарочно назад оборотился, а он стоит на балконе и все крестит!

– Ах, молодые люди, молодые люди!
– вступилась Машенька, - все-то бы вам покощунствовать! А разве худое дело - хоть бы просвиры! ведь они... божественные! Ну, или покрестить - отчего же и не перекрестить в путь шествующих!

– В путь шествующих... в Березники!
– заметил Павел Федорыч, и все вдруг засмеялись.

Опять наступило молчание, и возобновилась прежняя игра глазами между молодыми людьми. Наконец уже около четырех часов доложили, что кушать подано, и все гурьбой потянулись в залу.

За обедом все языки развязались, и сделалось очень шумно, так что я начинал уже терять надежду возобновить разговор о Коронате, как Нонночка совершенно неожиданно помогла мне.

– От Короната Савича какой-нибудь новенькой выходки не получили ли?
– обратилась она к матери.

– Нет, пока ничего...
– ответила Машенька, слегка конфузясь и быстро взглядывая на меня.

– Вы знаете, дядя, что у нас в семействе нигилист проявился?
– продолжала болтать Нонночка.

– Филозоф-с, - пояснил Филофей Павлыч, - юриспруденцией не удовлетворяется, считает ее за науку эфемерную и преходящую-с. В корень бытия проникнуть желает.

– Нет, в самом деле! Вы слышали, дядя, что Коронат Савич в Медицинскую академию перейти желает... ха-ха!

– Слышал. Но что же тут смешного?

– Как что смешного! Мальчишка в семнадцать лет - и сам себе звание определяет... ха-ха! Медиком быть хочу... ха-ха!

– Он, может быть, Нонна Савишна, ветеринаром быть желает. Нынче земские управы всё ветеринаров вызывают - так вот он и прочел!
– сострил беленький Головлев.

– Ветеринаром - ха-ха! именно, именно ветеринаром! отлично! отлично! Вы - душка, Головлев! Папаша! пожалуйста, вы его в наш уезд ветеринаром определите! Я его к своей Бижутке годовым врачом приглашу!

Нонночка грохотала, и весь синклит вторил ей, кроме, впрочем, Машеньки, которая сидела, уткнувшись в тарелку, и Добрецова, который был серьезно-печален, словно страдал гражданским недугом.

– Я не имею чести знать Короната Савича, - обратился он ко мне, - и, конечно, ничего не могу сказать против выбора им медицинской карьеры. Но, за всем тем, позволяю себе думать, что с его стороны пренебрежение к юридической карьере, по малой мере, легкомысленно, ибо в настоящее время профессия юриста есть самая священная из всех либеральных профессий, открытых современному человеку.