Чтение онлайн

– Почему же вы так думаете?

– А потому просто, что общество никогда так не нуждалось в защите, как в настоящее время.

– В защите? против чего?

– Против современного направления умов-с. Против тех недозрелых и, смею так выразиться, нетерпимых теорий, которые предъявляются со стороны известной части молодого поколения, к которому, впрочем, имею честь принадлежать и я.

– Но ведь такого рода защиту могут и становые пристава оказать!

– Могут-с; но без знания дела-с.

– Отчего же? Ведь доискаться, что человек между грядами спрятался, или допросить его так, чтоб ему тепло сделалось, - право, все это становой может сделать если не лучше (не забудьте, на его стороне опыт прежних лет!), то отнюдь не хуже, нежели любой юрист.

– Да-с, но ведь факты, на которые вы указали, - ни больше ни меньше, как простые формальности. И даже печальные формальности, прибавлю я от себя. Их, конечно, мог бы с успехом выполнить и становой пристав; но ведь не в них собственно заключается миссия юриста, а в чем-то другом. Следствие будет мертво, если в него не вложен дух жив. А вот этот-то дух жив именно и дается юридическим образованием. Только юридическим образованием, а не рутиною-с.

– Гм... ежели вы с точки зрения "духа жива"... Скажите, пожалуйста, этот "дух жив" - ведь это то самое, что в прежние времена было известно под именем "корней и нитей"?

– И это-с. Вообще, юрист прежде всего обращает внимание не на частности, а на полноту общей картины, на тоны ее, на то, чтобы в ней, как в зеркале, отражалось действительное веяние среды и минуты. Что преступление не должно остаться безнаказанным - это, конечно, не может подлежать ни малейшему спору. Но главное все-таки - это раскрыть глаза самому обществу, указать ему на сущность и источник вредных поползновений и возбудить в нем желание самозащиты. Этот последний результат в особенности важен; в нем, я полагаю, заключается самое бесспорное доказательство преимущества современных юридических деятелей над прежними.

– Извините! я - человек старого покроя, и многое в современных порядках не совсем для меня ясно. Вот вы сейчас о самозащите упомянули: скажите, часто бывают доносы в ваших краях?

– Не доносы-с, а выражения общественной самопомощи-с.

– Ну, да; разумеется, самопомощи... Часто?

– Да, общество наше, по-видимому, с каждым годом яснее и яснее сознает свои права и обязанности.

– Гм... Конечно, это - не больше, как личное мое мнение, но я все-таки должен сознаться, что сердце мое больше лежит к становым приставам. И даже именно потому, что у них мало юридического развития.

– Ну, это уж - дело вкуса-с.

Покуда мы таким образом беседовали, все остальные молчали. Нонночка с удовольствием слушала, как ее Поль разговаривает с дяденькой о чем-то серьезном, и только однажды бросила хлебным шариком в беленького Головлева. Филофей Павлыч, как глиняный кот, наклонял голову то по направлению ко мне, то в сторону Добрецова. Машенька по-прежнему не отрывала глаз от тарелки.

– А впрочем, - кинул Добрецов в заключение, - так как речь у нас началась с Короната Савича, то я считаю долгом заявить, что ничего против его намерений не имею. Медицинское поприще, и даже ветеринарное, как заметил мсьё Головлев...

Достаточно было возобновления этой остроты, чтобы все засмеялись, и разговор наш прекратился. Машенька вздохнула свободно и, чтобы дать другое направление мыслям, обратилась к черненькому Головлеву с вопросом:

– Ну, а папенька как? Здоров?

– Как бык-с.

– Ну, и слава богу. Благочестивый ваш папенька человек. Вот я так не могу: в будни рано встаешь, а в воскресенье все как-то понежиться хочется. Ну, и не поспеешь в церковь раньше, как к Евангелию. А папенька ваш, как в колокол ударили - он уж и там.

– Он у нас сам первый в колокол и ударяет. Возьмет за веревку и зазвонит.

– Любит бога ваш папенька! нечего сказать - очень любит! Не всякий это...

– Он у нас с священником все полемику ведет!
– как-то высунулся вперед, словно вынырнул, беленький Головлев.

– Старозаветный ведь поп-то у вас!

– Да, все на ектениях сбивается - ну, отец и поправляет, да вслух, на всю церковь! "Николаевну" - врешь: "Михайловну"!"

– Вот как!

– А то у нас такой случай был: в Егорьев день начали крестьяне попа по полю катать - примета у них такая, что урожай лучше будет, если поп по полю покатается, - а отец на эту сцену и нагрянул! Ну, досталось тут всем на орехи!

– Скажите на милость - так вот у вас поп какой. Нет, у нас попик - ничего, чистенький. Всё "Труды" какие-то читает! Зато, может быть, ваш малым довольствуется, а наш за свадьбы больно дорого берет! Ни на что не похоже. Вот я земскому-то деятелю жаловалась: "Хоть бы вы, земство, за неимущих вступились!"

– Ничего-с, погодите. В губернию съездим - и попика к одному знаменателю приведем.

И вдруг, в самом разгаре "светского" разговора, Нонночку словно бес под бока толкнул.

– Дядя! вы давно ли Короната Савича видели?
– обратилась она ко мне.

Машеньку даже передернуло всю.

– Нонночка! финиссё... лессе!
– заговорила она по-французски (когда она терялась, то всегда прибегала к французскому языку), - ты видишь, что дяденьке этот разговор неприятен.

Нонночка с наивным изумлением взглянула сперва на меня, потом на мать, и вдруг что-то поняла.

– По-ни-маю!
– пробормотала она как бы про себя, ворочая крупными, воловьими глазами, - так вот что! Беленький Головлик! расскажите-ка нам, как вас папенька от соблазнов оберегает?

– Во-первых, на ночь все входы и выходы собственноручно запирает на ключ; во-вторых, внезапно встает по ночам и подслушивает у наших дверей; в-третьих, афонский устав в Головлеве ввел, ни коров, ни кур - никакого животного женского пола...

Головлев долго что-то рассказывал, возбуждая общую веселость, но я уже не слушал. Теперь для меня было ясно, что меня все поняли. Филофей Павлыч вскинул в мою сторону изумленно-любопытствующий взор; Добрецов - язвительно улыбнулся. Все говорили себе: "Каков! приехал законы предписывать!" - и единодушно находили мою претензию возмутительною.

Под конец обеда гостей прибавилось: три девицы Корочкины поспели к мороженому. Наконец еда кончилась: отдавши приказание немедленно закладывать лошадей, я решился сделать последнюю попытку в пользу Короната и с этою целью пригласил Промптова и Машеньку побеседовать наедине.

– Филофей Павлыч, - начал я, когда мы уселись втроем в гостиной, - до вашего приезда я долго говорил с Машенькой, но, по-видимому, без успеха. Позвольте теперь обратиться к вам: может быть, ваш авторитет подействует на нее убедительнее...