Чтение онлайн

– Ну да.

– Позвони туда и скажи, чтобы ее ни в коем случае не отпускали.

Лоб Джима покрылся такими глубокими морщинами, что в них запросто можно было уронить скрепку.

– Но… зачем, сынок? Что ты хочешь ска…

Джек не выдержал и перебил отца:

– Я думаю, что все это время в квартире было не девять человек, а восемь. Нас водят за нос! Черт побери, папа, неужели ты ничего не понял? Эта воровка и не думала прятаться, она на глазах у нас вышла из дома вместе со всеми заложниками!

Джек впервые назвал вещи своими именами.

Женщина с пистолетом одиноко сидела в прихожей. Голоса людей, которых она взяла в заложники, доносились словно из параллельной реальности. Между ней и остальными, между тем, кем она была утром, и тем, кем стала сейчас, пролегла бездна. Да, в квартире она была не одна, но никто в мире не мог разделить с ней последствия происшедшего, в том-то и заключается вселенское одиночество: на своем пути ты один. Как только все выйдут из дома и ступят на тротуар, они станут жертвами. А она – преступницей. Если полиция не пристрелит ее на месте, ее посадят в тюрьму на… она даже не представляла на сколько, – возможно, лет на десять, а то и больше. Она состарится в камере. Она никогда не увидит, как ее дочери научились плавать.

Девочки. Ее девочки. Мартышка и Лягушка. Они вырастут и тоже начнут врать. Она надеялась, что их папа, по крайней мере, научит их делать это с умом. Они будут говорить, что их мать умерла. Она медленно стянула больше не нужную балаклаву. Взрослому человеку не стоит питать иллюзий. Ей не уйти от полиции. Из-под шапки вывалились волосы – потные и всклокоченные. Она взвесила в руке пистолет, сжала его чуть сильнее. Морщины на лице стали чуть резче, костяшки пальцев на мгновение побелели, а указательный палец лег на спуск. Будь он настоящим, застрелилась бы она?

Ответить на собственный вопрос женщина не успела, потому что внезапно кто-то взял ее за руку. Не отобрал пистолет, а просто опустил ее руку вместе с ним. Перед нею стояла Зара и смотрела ей в глаза – без сострадания, без тревоги, но в то же время не отрывая руку от пистолета.

С того момента, как грабитель переступил порог, Зара пыталась ни о чем не думать. Вообще-то она постоянно избегала это делать; когда десять лет несешь свою боль, главное – овладеть этим навыком: не думать. Но теперь, при виде одинокой женщины с пистолетом в руке, что-то пробилось сквозь толстый панцирь. Вспомнился кабинет психолога и картина с женщиной на мосту; вспомнилось, как психолог, глядя на Зару, сказала: «Знаете, Зара, самое странное в страхе то, что мы пытаемся избавиться от хаоса с помощью хаоса. Оказавшись в отчаянном положении, мы не отступаем, а продолжаем двигаться вперед с еще большей скоростью. Мы строим свою жизнь на том месте, где другие разбились о стенку. Чем ближе к этой стенке мы сами, тем больше надеемся пройти сквозь нее. Чем она ближе, тем упрямее мы верим, что придут самые невероятные решения и чудесным образом спасут ситуацию, тогда как те, кто наблюдает за нами со стороны, ждут… удара».

Зара обвела кабинет взглядом и не увидела на стенах ни одного диплома о престижном образовании – как ни странно, настоящие обладатели этих дипломов хранят их в ящике письменного стола.

Зара спросила без тени презрения:

– Вы изучали разные теории устройства психики?

– Я изучила сотни теорий, – сказала психолог.

– В какую из них вы поверили?

– В ту, что гласит: если падаешь давно, то перестаешь видеть разницу между падением и полетом.

Зара гнала от себя все мысли, но эта все же пробилась наружу. Поэтому, стоя в прихожей, она накрыла руку грабителя своей рукой и сказала то, что женщина в ее положении может сказать преступнице на грани отчаяния. Всего лишь три слова:

– Не делайте глупостей.

Женщина посмотрела на нее глазами полными слез, в груди было пусто. Она не стала делать глупостей. И даже слегка улыбнулась. Этот миг явился неожиданным для них обеих. Зара повернулась и быстро зашагала к балкону, чувствуя что-то вроде отчаяния. Она достала из сумки наушники, вставила в уши и закрыла глаза.

Некоторое время спустя она первый раз в жизни ела пиццу. «Капричозу». Это тоже было весьма неожиданно. Ей понравилось.

Джек на ходу выпрыгнул из машины. Ворвавшись в участок, он помчался к комнате для допросов, где сидела риелтор, и рванул дверь с такой силой, что ударил себя точно по шишке на лбу. Джим, запыхавшись, бежал за ним следом, пытаясь успокоить сына, но это было бесполезно.

– Респект! Как дел… – завела было свою пластинку риелторша, но Джек гаркнул во все горло:

– Теперь я знаю, кто вы!!!

– Я не понимаю, о чем вы… – задохнулась риелторша.

– Джек, – пыхтя, попросил Джим и остановился на пороге, – успокойся, пожалуйста.

– Это вы!!! – Успокаиваться Джек вовсе не собирался.

– Я? – удивилась риелторша и, встретившись взглядом с Джеком, с облегчением и благодарностью отметила, что поблизости нет увесистого телефонного справочника.

Глаза Джека светились триумфом. Прислонившись к столу, он победоносно сжал в воздухе кулаки и прошипел:

– И как я только сразу не догадался? Никакого риелтора не было! Грабитель – это вы!

Каким надо быть идиотом, чтобы с самого начала не догадаться! Возможно, все дело в маме. Она хоть и сплачивала их с отцом, но иногда отвлекала от дела, а сегодня прямо поселилась в мыслях Джека и ни на мгновение не покидала их. После смерти она оставалась такой же несговорчивой, как и при жизни, – может, и был на свете более строптивый пастор, чем она, но уж точно один, черт побери, не больше. При жизни она вечно со всеми вздорила, а чаще всех, пожалуй, с сыном, и после смерти не угомонилась. Ведь самые бурные баталии у нас вспыхивают не с тем, кто на нас совершенно не похож, а совсем наоборот.

Она часто срывалась с места, когда в мире случались катаклизмы и миссии по спасению потерпевших скликали добровольцев. За это ее критиковали и в церкви, и в миру: одни за недостаток веры, другие – за избыток. Одни считали, что она вообще не должна помогать, другие – что должна, но в другом месте. Тому, кто сам ничего не делает, легко критиковать тех, кто пытается помочь. Однажды, угодив в разгар вооруженного мятежа на другом конце земли, она попыталась спасти истекающую кровью женщину, но в суматохе ее саму пырнули ножом в руку. Уже в больнице она раздобыла телефон и позвонила домой. Джим смотрел новости и ждал. Он терпеливо выслушал ее, как всегда, с радостью и облегчением оттого, что она жива, но когда Джек понял, что произошло, и дорвался до телефона, то заорал так, что телефон завибрировал: «Какого черта ты там забыла? Зачем надо рисковать жизнью? ПОЧЕМУ ТЫ НЕ ДУМАЕШЬ О СВОЕЙ СЕМЬЕ?!!»

Мама поняла, что сын кричит потому, что боится и переживает за нее, поэтому ответила как всегда: «В гавани кораблю спокойнее, но не для того он строился».

На это Джек ответил словами, о которых сразу же пожалел: «Думаешь, Бог защитит тебя от ножа только потому, что ты пастор?»

Она сидела в больнице на другом конце света, но даже оттуда она почувствовала его безграничный ужас, и в ее шепоте были слезы, когда она ответила сыну: «Бог не может защитить от ножа, сынок. Для того он и создал людей – чтобы они сами защищали друг друга».

Спорить с этой упрямой женщиной было бесполезно; Джек ненавидел себя за то, что так восхищался ею. А Джим любил ее так, что перехватывало дыхание. После того случая она ездила по миру уже не так часто и не отправлялась в такие дальние путешествия. Потом она заболела, они потеряли ее, и в мире стало одним защитником меньше.

Когда произошел захват заложников, когда за день до Нового года Джек и Джим оказались на улице перед домом, где продавалась квартира, когда начальство распорядилось, чтобы они ждали стокгольмцев, оба подумали про нее: что бы сделала она на их месте. Когда Джек получил по лбу лаймом и увидел, что тот завернут в бумагу, на которой перечислены пиццы, отец с сыном поняли: лучшей возможности наладить контакт со злоумышленником не предвидится. Джек позвонил переговорщику. Тот, хотя и был стокгольмцем, дал добро: