Тревожный звон славы
Шрифт:
— Боюсь, вы приукрашиваете его, — произнёс Вяземский.
Грибоедов надменно посмотрел на князя.
— А вы не бойтесь!
Шиллинг — невероятно тучный, но лёгкий в движениях, болтливый и хвастливый человек — рассказывал о готовящейся экспедиции в Китай. Капитан пироскафа, офицер в морской форме, объяснял Алексею Николаевичу Оленину разницу в миддель-шпангоутах французских и шведских линейных кораблей.
Вот уже видна кронштадтская башня оптического телеграфа — она буквально росла из воды. Наконец причалили.
Лес мачт высился у причалов, и сторожевые матросы не подпускали близко к кораблям. Флот из Кронштадта вскоре должен был выступить в море под командой адмирала Сенявина [390] .
— Сенявин доплывёт лишь до Копенгагена и возвратится, — объяснял Алексей Николаевич. — Командовать дальше будет адмирал Рекорд... Все знают его заслуги. Совершил кругосветное путешествие под началом Головина.
Осмотрели крепостные укрепления, которые начали одевать в гранит, шеренги городских домиков, морской корпус в бывшем дворце князя Меншикова, Андреевский собор с высокой мачтой-колокольней, похожей на корабль; отобедали в Английском трактире.
390
Сенявин Дмитрий Николаевич (1763—1831) — адмирал, участник русско-турецкой войны 1787—1791 гг., многих победоносных походов и сражений.
Когда собрались обратно, поднялся ветер, небо потемнело, сильный ливень начал сечь будто плетьми, а волны накатывались и били в пристань. Пассажиры кинулись в каюты. Пароход раскачивало. Кого-то тошнило, кто-то ссорился.
Этот момент и выбрал Пушкин, чтобы тихим голосом, осторожно, трепетно намекнуть девушке о своих намерениях.
Гордая, самолюбивая, острая на язычок Анна молча склонила голову: это, во всяком случае, не означало отказа.
...Чем прочнее делалось его положение жениха в семье Олениных, чем отчётливее виделась развязка и с нею решительный поворот в судьбе, тем чаще задумывался он над тайными двигателями бытия и собственной прожитой жизни.
Он писал блестящие любовные гимны в честь нового кумира и в то же время строки небывалой прежде горечи и муки.
Ночью приснилось, будто город своими величественными постройками теснит его, сжимается вокруг гранитом и камнем, своими объятиями мешая двигаться и дышать.
Он проснулся в холодном поту. Желание спать сразу же отлетело. Лёжа с открытыми глазами, под храп Никиты, он вглядывался в полупрозрачную тень петербургской ночи, и мысль — трепетная, неугасимая — скользила по тернистому жизненному пути. В лицее он был чист и высок, но в каком безумном и буйном вихре провёл потом свою молодость! В праздности, кутежах, в разврате, в петербургских притонах, затем в кишинёвских и одесских вертепах. Где любовь? Где возвышенные порывы души? Воспоминания мучили. Но почему прошлое, лёгкое и весёлое, как итог прожитого, вдруг стало враждебно ему? Ведь кто-то его любил? Да, две женщины вспомнились ему: юная Таланья в Петербурге и бурная Амалия Ризнич в Одессе. Ни той, ни другой он не дал счастья. Разве Амалия не звала его с собой? Разве Таланья удерживала его?
И нет отрады мне — и тихо предо мной Встают два призрака младые, Две тени милые, — два данные судьбой Мне ангела во дни былые; Но оба с крыльями и с пламенным мечом, И стерегут... и мстят мне оба, И оба говорят мне мёртвым языком О тайнах счастия и гроба.О, зачем эти муки сожаления перед открывшимся новым счастьем?
XLVIII
В небольшой, только что обставленной квартире Павлищевых на столе в гробу лежала Арина Родионовна.
Болезнь истощила её, полные щёки запали, и со скрещёнными на груди, сухонькими руками она казалась совсем маленькой и лёгкой.
Ольга Сергеевна, с чёрным крепом на голове, плакала навзрыд. Пушкин стоял у окна и смотрел издали. Прощай, няня Арина! Как много в его жизни — самого духовного, самого трепетного, может быть, самого счастливого — было связано с ней! Её руки, теперь пожелтевшие и бессильные, когда-то носили его, её губы когда-то целовали его. И в Михайловском не она ли скрасила ему тоску одиночества! У лукоморья дуб зелёный, сказки, душа, думы народа — всё это шло от неё.
Арина Родионовна лежала с закрытыми глазами, в чёрной косынке, с подвязанной челюстью.
Прощай, мамушка! Ещё одно — дорогое и светлое — ушло из его жизни.
XLIX
«Статс-секретарь Николай Назарьевич Муравьёв главнокомандующему в Кронштадте и Петербурге графу Петру Александровичу Толстому [391] .
Крепостные штабс-капитана Митькова принесли к высокопреосвященному митрополиту новгородскому и санкт-петербургскому Серафиму прошение, что господин их развращает их в понятиях православной, ими исповедуемой христианской веры, прочитывая им некое развратное сочинение под заглавием «Гавриилиада», и представили высокопреосвященному митрополиту и рукопись, где стоит подпись Александра Пушкина. Его императорское величество приказать изволил Пушкина допросить через санкт-петербургского военного генерал-губернатора...
391
Толстой Пётр Александрович (1771 — 1844) — граф, управляющий Главным штабом, главнокомандующий в Петербурге и Кронштадте, генерал от инфантерии.
Июль 1828 года».
«Главнокомандующий в Кронштадте и Петербурге граф П. А. Толстой санкт-петербургскому военному генерал-губернатору Павлу Васильевичу Голенищеву-Кутузову.
...Вызвать Пушкина и допросить: он ли сочинил поэму «Гавриилиада», в котором году, имеет ли экземпляр — и взять подписку: впредь богохульных сочинений не писать под опасением строгого наказания...
Август 1828 г.».
«Статс-секретарь Н. Н. Муравьёв главнокомандующему в Кронштадте и Петербурге графу П. А. Толстому.
Государь соизволил, чтобы Вы поручили военному генерал-губернатору, дабы он, призвав снова чиновника X класса Пушкина, спросил у него, от кого получил он в 15-м или 16-м году, как то объявил, находясь в лицее, упомянутую поэму, изъяснив, что открытие автора уничтожит всякое сомнение по поводу обращающихся экземпляров сего сочинения под именем Пушкина; о последующем же донести его величеству.
12 августа 1828 г.».
«Николай I главнокомандующему в Кронштадте и Петербурге графу П. А. Толстому.
Г. Толстому призвать Пушкина к себе и сказать ему моим именем, что, зная лично Пушкина, я его слову верю. Но желаю, чтобы он помог правительству открыть, кто мог сочинить подобную мерзость и обидеть Пушкина, выпуская оную под его именем».
...У Пушкина мелкие капли пота выступили на верхней губе. Найдя в Демутовом трактире вызов к петербургскому военному генерал-губернатору, он вначале попросту удивился. Он энергично отрицал всякую свою причастность к «Гавриилиаде». Глупо было бы из-за давней поэтической шалости потерять нынешнее достаточно прочное и почётное положение, позволяющее творить, безбедно жить, создать дом и вновь превратиться в гонимого, в ссыльного.
Граф Пётр Александрович Толстой, сильно облысевший со лба, с нависающим горбатым носом, выжидательно смотрел на сидящего против него в громадном, со знамёнами, штандартами и развешанным по стенам оружием кабинете.
Пушкин потёр лоб рукой. Безвыходное положение. Дальнейшее отпирательство бесполезно.
— Граф, дозволено ли мне написать прямо государю императору? — спросил он.
— Можете, — тотчас ответил важный сановник. — Конечно, можете...
— Прикажите, граф, подать мне бумагу и перо.