Чтение онлайн

Так к чему же выведет само бытие человечества? Знания, успехи наук, торговля, прогресс? Фауст может приказать:

Но в другие, светлые минуты разум поднимается над прихотями и несовершенством человеческой природы — и побеждают мудрость и гений. И тогда обретаешь веру, постигаешь судьбы. Тогда можешь воскликнуть:

Вот замыслы двух стихотворений. И в них нет противоречий, лишь итог мучительных испытаний и раздумий.

Вернувшись в дом, как обычно, он сел за работу.

...Придя в Тригорское, Пушкин увидел сидящую за столом молодую женщину поразительной красоты. Сердце его дрогнуло. Он узнал её сразу: это была Анна Керн, которую некогда, много лет назад, он однажды встретил в Петербурге в доме Олениных. Уже тогда испытал он мучительную любовную горячку. С тех пор она ещё больше расцвела. Какая-то непостижимая женская красота! Мягкие волосы расчёсаны были на пробор и собраны в пучок, стянутый лентой, а локоны безвольно спускались вдоль лица с изящным овалом. Любоваться можно было на этом лице всем: распахнутыми глазами, стрельчатыми ресницами, дугами бровей, ярким ртом, ямочкой у подбородка. Лёгкое летнее платье оставляло открытыми плечи; любоваться можно было белыми руками, шеей, грудью...

Она улыбалась ему, смотрела на него — о, она сразу же поняла, что происходит в его душе!

Алексей Вульф, недавно приехавший из Дерпта, сидел близко к ней.

— C’est madam Kern [190] , — сказал он.

— Мы знакомы. — Пушкин пытался стряхнуть колдовские чары, обрести свободную, любезную светскость. — Надолго ли вы в наши края?

Анна Керн пожала оголёнными плечами. Она не спешила с ответом. Трогательная томность была в выражении её глаз, улыбке, звуках голоса. Она умела владеть собой.

— Не знаю... — В голосе её слышались призыв, обещание. — Может быть, на месяц. А может быть... Если не надоем тётушке!.. — И она улыбнулась Прасковье Александровне, зная, что перед её улыбкой никто не может устоять.

— Вы помните... — начал Пушкин. Он всё ещё был скован, чувствовал робость, как перед огромным замыслом, требующим всех творческих сил.

— Ну конечно же! — Разумеется, она не забыла прежнюю их встречу, не могла забыть. — А знаете, зачем я сюда приехала? Главным образом чтобы взглянуть на самого знаменитого нашего поэта!

Он поклонился. Ей он простил желание видеть не его, а поэта.

— Кажется, в первый раз радуюсь я своей известности...

Но шутливый тон не мог обмануть столь опытную Анну Керн. О, какое впечатление она произвела!

— Но, Александр, садитесь же! — воскликнула Прасковья Александровна.

Неужели он всё ещё стоял? Какая нелепость! В этом доме, где благоговели перед его гением, где спешили исполнить каждую его прихоть, он держался робким гостем.

Зато Алексей Вульф откровенно поглядывал на прекрасную свою кузину. Пушкин молчал, а дерптский студент разглагольствовал:

— В Дерпт съезжаются со всей Лифляндии и Эстляндии, чтобы провести время приятнее, чем где-либо... Ярмарки продолжаются целый январь. Каждый день бал. Конечно, у лифляндского дворянина не попируешь, зато какие прекрасные женщины!

Алина Осипова резко поднялась из-за стола и вышла из залы. Анна Керн проводила се долгим взглядом, потом вопросительно посмотрела в глаза своему щеголеватому кузену.

— Что с милой Алиной? — спросила она всё тем же томным голосом.

— Понятия не имею... — Вульф пожал плечами.

О знаменитом поэте молодые люди, кажется, вовсе забыли. Но не Прасковья Александровна.

— Александр, — сказала она, — ваш драгоценный подарок я храню в особом бюро под специальным ключом. — Она говорила об экземпляре первой главы «Евгения Онегина» с его дарственной надписью. — И надеюсь вскоре иметь вторую — не так ли?

— Да, madame, я тоже надеюсь... — Он уже овладел собой, потрясение улеглось. — Но что же вы не притащили с собой Языкова? — с живостью обратился он к Алексею Вульфу.

— А потому что Языков — бирюк, потому что он немыслимо застенчив. Он погибнет, сойдёт с ума в этом женском обществе. — Вульф указал на обитательниц Тригорского. — Мой знаменитый друг или предаётся кутежам, или живёт отшельником...

Анна Керн вернула разговор в желаемое ей русло.

— Но мне, — сказала она Пушкину, — подарите ли вы знаменитую вашу поэму?

— О, прелестнейшая... От всей души! — Уже в интонациях его была лёгкость, раскрепощённость, напористость, минутная робость уступила место привычной любовной игре.

— Я пробуду здесь месяц, если не надоем тётушке... — повторила она и снова неотразимо улыбнулась Прасковье Александровне.

— Как можете вы кому-то надоесть! — воскликнул Пушкин.

— Не в том дело, — решительно возразила Прасковья Александровна. — Муж не безделица, которой без рассудка швыряются.

— Но зачем же вам прогонять меня! — жалобно произнесла Анна Керн. — Ведь можно найти какой-нибудь предлог... К тому же мой муж не раз повторял, что лучше мне уехать, чем чувствовать себя такой несчастной...

— Вы несчастны? — тотчас спросил Пушкин.

— Вздор! — решительно сказала Прасковья Александровна. — Обычные семейные передряги...

— А я так просто не могу, не смею представить, что кто-то имеет счастье называть вас своей... женой, — произнёс Пушкин, продвигаясь на нелёгком пути любовной игры.

Анна Керн слегка наклонила голову, готовясь ответить, но вернулась Алина Осипова и порывисто уселась на своё место, пристально глядя то на Вульфа, то на Керн.

— В нашем университете, — сказал Алексей Вульф, — преподают множество дисциплин. — Он откинулся к спинке стула, выпуская из ноздрей удлинённого прямого носа струйки табачного дыма. — Чистую и прикладную математику, логику, метафизику, нравоучительную философию, естественную историю, всеобщую и русскую историю, химию, опытную физику, политическую экономию...

— Ну хорошо, — прервала его Прасковья Александровна. — А не прогуляться ли нам?

Вышли в парк. Алексей Вульф поддерживал под локоток свою кузину. С Пушкиным шла Аннет. Растравляя свои раны, она говорила:

— Я не знаю женщины прелестнее моей кузины Анны. О, она и девочкой была уже красавицей. Мы вместе жили четыре года в тверском имении её отца, Бернове, и ещё тогда я понимала, что рядом с ней я дурнушка. Помню нашу общую гувернантку француженку mademoiselle Benoit — мы обожали её!..