Чтение онлайн

Прогулка в первой половине июля 1825 года.

Заботы влюблённого создавали в воображении сцену у фонтана. У Карамзина Димитрий вовсе не влюблён в Марину Мнишек [194] — он же представил сцену свидания и признания.

Фонтан. Из пасти мраморного льва льётся вода. Поляки в богатых кафтанах с меховой подпушкой и в мягких сапожках разбредаются с громкими возгласами. Тишина. Дерзкий авантюрист ждёт, робея. Но вот плавной походкой величественно приближается дочь сандомирского воеводы в широком роброне, с кружевным воротником вокруг шеи, с драгоценностями в волосах и на запястьях.

Он уже уяснил для себя характеры. Димитрий образцом себе поставил французского короля Генриха IV [195] . В самом деле, между ними было что-то общее. Французский авантюрист цинично смотрел на религию — как на орудие политических целей, в нужный момент отступил от своей гугенотской партии, но в нём были неутомимая смелость и весёлый дух приключений. Не таков ли был Самозванец: он храбр, хвастлив, беспечен и временами даже великодушен...

Ещё разительнее обрисовался характер Марины. Какое сильное, бешеное честолюбие!.. Ей всё равно, истинный ли царевич или просто дерзкий проходимец возведёт её на русский трон... В неудержимом порыве она высказывает Димитрию тайные свои мечты. Они в Москве. Её, ещё невесту, ведут на обряд обручения. Она усыпана алмазами, яхонтами, жемчугами, одета в красное бархатное платье... И вот венчание в храме Успения — строй телохранителей, стрельцов, стольников, знатных ляхов; патриарх возлагает на неё корону; бояре и боярыни целуют ей, помазаннице Божьей, тонкую, изящную руку...

Но любовь Самозванца оскорблена. Если его ждёт неудача, останется ли она верной ему? И в её холодном смехе, в холодном лице он слышит и видит всё: не за ним пойдёт она, не оплачет гибель его — будет гонима неуёмным своим честолюбием! Он полон отчаяния, а она бросает презрительно: значит, он слаб, раз полон сомнений? Так смеет ли он говорить с ней о любви?

И вот звучит гордый его ответ:

В Михайловском он хотел было записать эту сцену, возникшую в воображении во время прогулки, но чернила высохли. Впрочем, ни к чему было торопиться: ведь он пока что закончил лишь первую часть трагедии, первые девять сцен.

И он поспешил в Тригорское.

Вот и наступил канун её отъезда. А ей удавалось всё, чего она желала! Ей удалось в этот день выглядеть ещё необыкновеннее, ещё притягательнее, чем обычно.

Его охватила тоска. Как вырваться ему из заточения? Вот она исчезнет, как прекрасное видение, — он же останется, и теперь один, уже совсем один! Потому что уезжает не только она, но все сразу: Алексей Вульф возвращается в Дерпт, а Прасковья Александровна увозила свою молодую команду в Ригу.

Он был какой-то задумчивый, не очень душный, с мирно уплывающим за лес солнцем, с одиноко зажёгшейся в небе яркой звездой.

Он подошёл к ней. На её лице сияло торжество победительницы.

— Завтра утром вы уедете, — сказал он. — Что остаётся мне делать в деревенской глуши? Думать о вас. Или постараться не думать о вас? Может быть, вы разрешите всё же писать вам?

— Пишите, — ответила она, — если душа ваша будет страждать.

— Будет, будет! И ждать писем от вас...

— Но что в них вы найдёте?

— Я найду строки, написанные прелестной вашей рукой. Но если бы ваши слова выразили то, что сейчас выражают ваши глаза!..

— Боже мой, что же они выражают? Я вовсе не виновата...

— Нежность. Я умру с тоски, я смогу думать только о вас. Мне будет чудиться ваш образ, ваши глаза, ваши полуоткрытые уста...

— Перестаньте! Вы... вы... У меня кружится голова.

И в одно мгновение как-то странно всё изменилось.

Уже рядом с ним стояла не Керн, а Аннет, а Керн оказалась рядом с Алексеем Вульфом.

— Что происходит? — спросила шёпотом Аннет. — Объясните мне, что происходит?..

Он перешёл на тот серьёзно-шутливый тон, который был обычен с ней:

— Вот вы уезжаете в Ригу. Конечно, вы мечтаете одерживать победы... Ведь вам хочется одерживать победы?

— Я живое существо.

— Вам просто хочется замуж. И я вам предрекаю: вы выйдете замуж за улана.

— И очень хорошо. И забуду вас. И буду наконец счастлива. — Она смотрела на него, а он видел, как Алексей Вульф позирует перед Анной Керн.

— Мне остаётся пожелать вам счастья, — сказал он равнодушно.

— Потому что у вас сердце пусто! — воскликнула Аннет.

— Что делать, я так устроен: могу вспыхнуть, но не могу долго гореть. Следовательно, я не могу никому принести счастья. Но меня заботит не моё, а ваше счастье.

— С какой же это стати?

— Просто я хочу дать вам на дорогу совет. Ветрены будьте только с друзьями-мужчинами. Они, может быть, сумеют воспользоваться вашей ветреностью, но и только. А подруга непременно постараются навредить вам — хотя бы потому, что они не менее пусты и болтливы, чем вы сами...

— Я не могу с вами разговаривать. Вы злой. Разговаривайте с Анной Петровной. Ведь вы хотите говорить с ней? Вы только и грезите о том, чтобы побыть рядом с ней... А она не с вами, а с моим братом. О, я прекрасно всё вижу! Желаю успеха.

Уже смеркалось, зажгли свечи, когда Анну Керн попросили спеть. Алина Осипова села аккомпанировать. Анна стала рядом. При мерцающем свете свечей её обнажённые плечи отражались в тёмном глянце фортепьяно.

И вот она запела негромким, хорошо обработанным голосом баркаролу на слова Козлова [196] «Венецианская ночь»:

Восторг переполнил душу Пушкина. Что за звуки! И слова! И живая прелесть! Всё слилось воедино. Он не мог отвести глаз от этой женщины.

— Почему бы не прогуляться? — предложила менее восторженная Прасковья Александровна. — Почему бы нам не съездить, Александр, например, к вам, в Михайловское?

Тут же по её приказанию поданы были два экипажа. В один села она с сыном и Зизи, в другой — Пушкин, Анна Керн и Аннет Вульф.

Что-то мешало говорить. Некоторое время слышался лишь стук колёс, скрип осей и цоканье копыт.

— Вы настроены торжественно, — грустно сказала Аннет. — Где же ваши сарказмы? Почему вы не называете луну глупой репкой?

— J’aime le lune guand elle eclaire un bean visage [197] , — ответил Пушкин.

Анна Керн будто не расслышала.

— Какой запах с полей!.. — с чувством сказала она.

Приехали. Разбившись на группки, пошли бродить по парку. Пушкин вёл Анну Керн.