Чтение онлайн

Де Геер заинтересован. Ян Амос показывает две первые части — «Панегерсию» и «Панавгию», переписанные набело в Гамбурге и приготовленные для типографии. Де Геер оставляет их у себя. Он намерен отдать эти части для перевода на французский (так как недостаточно хорошо владеет латинским языком), а затем, ознакомившись с ними, отдать в печать, если, разумеется, сочтет это необходимым. Впоследствии так и произойдет: де Геер станет издателем «Всеобщего совета» и всех пансофических работ Коменского.

В Амстердаме Ян Амос встречается с коллегами, священниками, членами магистрата. Перед ним открыты все двери, с ним ищут знакомств и встреч — одни из сочувствия и солидарности, другие ради обмена мыслями, третьи из тщеславия, ведь повсюду гремит его слава всемирно известного ученого, апостола совести, «князя и творца образованности». И всех, каковы бы ни были мотивы общения с ним, привлекает обаяние его личности, широта и глубина ума, необыкновенная доброта.

Коменский охотно показывает свои книги, делится планами. Большое впечатление в Амстердаме производит его «Школа-игра», изданная в Шарош-Патаке после его отъезда. Эту книгу передали Коменскому венгерские студенты, которых он встретил в Утрехте по пути в Амстердам. По просьбе члена магистрата Витсона в присутствии школьных попечителей Ян Амос делает обзор всех работ, написанных в Венгрии. Все эти книги оставляются для изучения. Принимается решение, чтобы Коменский выступил с тем же обзором перед большим собранием. Вскоре «Школа-игра» отдается в печать.

Ян Амос впервые после стольких лет суровых испытаний и борьбы ощущает незамутненную атмосферу полного благоприятствования. Витсон спрашивает, почему он не привез семью. Долгое, а может, и постоянное пребывание или, вернее, местожительство Коменского в Амстердаме как бы само собой разумеется. Как раз в это время Ян Амос получает письмо от жены, в котором она сообщает, что, спасаясь от чумы, выехала с детьми из Франкфурта и направляется к нему. Сейчас она уже в Гамбурге и ждет от него весточки. Коменский обращается к де Гееру, и тот с улыбкой отвечает:

— Пусть приедет сюда, и ты будешь у нас целиком.

Вскоре приезжает Яна с детьми. Они поселяются в просторной квартире, окна которой выходят на тихую улочку. Налаживается быт, неторопливая, размеренная жизнь. Неужто, порой думает Ян Амос, после всех страданий пришел в старости покой? И он может не торопясь собирать сделанное за всю жизнь, размышлять, подводить итоги? Правда, в материальном отношении он остается в зависимости от де Геера, но молодой меценат и покровитель Яна Амоса полон глубокого уважения к нему, и нет оснований сомневаться в его постоянстве. Ян Амос не может отказать в частных уроках сыновьям лиц, оказывающих ему гостеприимство. Эти уроки получают вскоре большую известность, у Коменского просят разрешения посещать их и учиться и те, кто хотел бы ознакомиться с его методами преподавания.

Между тем слава Коменского (он по своей скромности не замечает ее и продолжает удивляться благоприятному стечению обстоятельств) делает свое дело. Магистрат предлагает ему почетную профессуру. Это большая честь, которой удостаиваются немногие, знак глубочайшего уважения и, кроме того, порядочное содержание. Но Ян Амос отказывается: ему нельзя забывать, что он пастырь рассеянных по свету братьев, и поэтому не может полностью отдаться воспитанию юношества. Тогда магистрат просит Коменского остаться в Амстердаме хотя бы еще на год (заботы о его обеспечении вместе с семьей магистрат берет на себя) уже не для педагогической деятельности, а для издания книг. О таком предложении Ян Амос мог только мечтать! Как всегда и во всем простосердечный и искренний, он и не думает скрывать своей радости и во всеуслышание восхваляет отеческую заботу славного сената, принявшего такое решение...

Ян Амос спешит посетить советников, чтобы выразить свою благодарность. Те принимают его с необыкновенной любезностью и в один голос рекомендуют оставаться в Амстердаме, пока не будут напечатаны его произведения, причем де Геер берет на себя расходы на издание пансофических работ, а сенат — дидактических.

— Чтобы это случилось к чести нашего города, — замечает один из советников господин Тульп.

— Чтобы наше юношество извлекало из них пользу, — прибавляет первый советник, господин Грааф.

В заключение беседы Коменского приглашают в следующий вторник явиться в ратушу. В назначенный день в ратуше на заседании членов магистрата Яну Амосу торжественно сообщают, что ему назначено содержание 200 золотых на каждые четверть года. При этом сенат хочет, чтобы в первую очередь был напечатан том «Дидактических сочинений». Лаврентий де Геер благосклонно принимает это небольшое отклонение от его намерений издать сначала «Всеобщий совет» и пансофические труды: в конце концов, непринципиально, какое из сочинений философа публиковать раньше.

Все складывается на удивление хорошо. Однако кто-то упорно распускает слухи, будто «Открытая дверь языков» кишит варваризмами. Ходит по рукам даже список этих «варваризмов», Коменский вынужден защищаться. Он пишет сочинение «Защита чистоты языка «двери» Коменского», которое препровождает советникам. Не однажды перо выручало Яна Амоса. Его блестящий полемический дар, безупречная логика и глубокие лингвистические познания сослужили свою службу и на этот раз. Слухи прекращаются сами собой, лишь только становится известным это сочинение, а Коменскому советуют впредь не обращать на них внимания...

Коменский перечитывает сочинения, которые должны составить дидактический том. Они естественно складываются в нечто цельное, значительное. Да, дидактические труды, написанные в Лешно, Эльблонге, Шарош-Патаке, готовы к печати, нужны лишь небольшие поправки. Три города. Три страны — Польша, Швеция, Венгрия. Три периода его жизни. И с каждым из них связаны свои мечты и стремления, горести и радости. Преодолевая обстоятельства, которые постоянно складывались против него, терпя нужду и бедствия, он писал свои сочинения вперегонки со временем, а оно бежало слишком быстро, и обязательства тяжелым бременем ложились на его плечи. Он жил как бы в оковах, его понукали, заказчики требовали своего, а он писал о светлых мастерских человечности, о том, как сделать учение легким, привлекательным, радостным, как научить юношество всему, что полезно для жизни, как научить человека быть человеком. Он утверждал и доказывал равенство всех людей, без каких бы то ни было различий, и, следовательно, единые для всех школы-мастерские...

Три города. Почти целая жизнь в изгнании. Сумел ли он высказать то, что хотел, чтобы его поняли? В некоторых школах передовых стран ныне распространяется его новый метод обучения, но не целиком, а по частям, да и то встречая постоянное сопротивление. Можно ли ждать в этом случае хороших результатов? Подлинный успех может прийти, лишь когда будет осуществлена вся его система, раскрытая в «Великой дидактике», когда в соответствии с ее принципами построят школу.

«Великая дидактика»... Ян Амос перебирает листы рукописи, переписанные набело и приготовленные для типографии. Одно из двух его самых важных творений; он все еще не верит, что увидит книгу опубликованной. Двадцать пять лет она ждала своего часа! Он писал ее в Лешно по-чешски и сначала хотел назвать «Чешским раем», его пером двигала надежда на скорое освобождение родины — вот тогда его «Чешский рай» или, как он назвал это сочинение, «Чешская дидактика» стала бы важнейшей частью программы обновления государства. Этой мечте не дано было осуществиться. И сколько раз потом вспыхивала и гасла надежда на освобождение родины, сколько сил было затрачено, чтобы способствовать этому великому делу! Надежда жива и сейчас и будет жива, пока бьется его сердце. «Великая дидактика» писалась для чешского народа, но предназначается она всему человечеству. Заметят ли ее теперь, когда выйдет в свет его том дидактических сочинений? Заметят ли? Поймут ли?

Оценят ли? Он поместит ее в самом начале, сразу после привета христианским читателям, в котором расскажет о своей жизни. Итак, под номером вторым — «Великая дидактика, заключающая искусство учить всех всему...» А затем к тому, что было сказано раньше, за годы изгнания в Лешно, Эльблонге и Шарош-Патаке, Ян Амос присоединяет работы, написанные уже в Амстердаме, их тоже немало.

Том дидактических сочинений находится еще в печати, когда в Амстердаме выходит в свет «Школа-игра», которую швейцарский священник Редингер сразу же переводит на немецкий язык. И почти одновременно в Нюрнберге издается «Мир в картинках», единственный в своем роде иллюстрированный учебник. Он вызывает всеобщий интерес, его обсуждают, о нем говорят, имя Коменского произносится не только в среде ученых, педагогов, священников, но и в домашнем кругу образованных людей во многих европейских странах. А Ян Амос с волнением ждет выхода заветного тома, который должен стать своеобразным итогом его постоянных размышлений, напряженной, почти тридцатилетней работы. Он сам частенько наведывается в типографию. Книга рождается на глазах, искусство голландских книгопечатников превосходит все ожидания...