Чтение онлайн

При всей своей общительности Лев мало говорил о себе, и только на прошлой неделе я узнала, что он сразу после школы ушёл в обычные войска — получить подготовку, необходимую, чтобы стать маршалом в судебной системе магов. Четыре года службы и командировка за границу спустя он решил, что правоохранительные органы — не для него, и ушёл, унеся с собой разве что машину да кучу историй.

Эти четыре года, когда ему приходилось скрывать свои способности от государства, вероятно, и сделали его таким уверенным и подтянутым — в странном контрасте с чрезмерно длинными волосами и однодневной щетиной на узковатом подбородке. Хотя его уволили с ближайшей авиабазы больше двух лет назад, он явно оценил климат Аризоны и так никуда и не уехал, довольствуясь ночной работой в отеле.

Сегодня он сменил свои обычные шлёпки на беговые кроссовки, а джинсы и лёгкую рубашку — на светоотражающий спандекс, «вкусный костюм», как сказала бы Эшли. Солнце уже почти село, и я решила, что он собирается на пробежку. В одном ухе поблёскивала бриллиантовая серьга — его лодстоун, без сомнений. Вторую, парную, он подарил Эшли где-то в прошлом году. Я ни разу не видела, чтобы она её носила, и мне было его жаль. Он всегда старался.

На затылке у него торчал вихор, а лёгкая обсидиановая дымка на плече подсказала мне, что на нём осел дросс. На Леве почти всегда было одно-два таких пятна. Взъерошенные волосы были меньшей из проблем, и плечи у меня поникли, когда он протянул письмо — не просто вскрытое, а явно набитое хрустящими стодолларовыми купюрами. Отлично. Теперь придётся это объяснять.

— Я бы просто засунул его в твой ящик, но случайно открыл, — сказал он, уши у него покраснели. — Не хотел, чтобы ты подумала, будто это почтальон. Эм… прости. — Он замялся. — Ты в лотерею выиграла?

— Нет. — Раздражённая, я сунула письмо в карман, чтобы разобраться с ним позже. — Это мой дядя, — соврала я, чувствуя, как мне становится тепло. — Он всё ещё думает, что я бедствующая студентка. Я сказала, что у меня всё нормально, но он продолжает присылать деньги.

Всё это было неправдой. Херм Иварос не был моим дядей. Этот человек был слизью, а деньги — очередным взносом в его бесконечные выплаты по вине за то, что он был причастен к смерти моего отца. Эшли я сказала, что деньги от «дяди Джона», когда она случайно вскрыла одно из писем вскоре после переезда, и ложь пустила корни, как это обычно и бывает. Я понятия не имела, где он живёт, но судя по штемпелю местного почтового отделения, где-то неподалёку.

— Круто, — сказал Лев и задержался, явно не спеша уходить. — Прости, правда. Я не понял, что письмо не мне, пока не вскрыл его. Мне вообще никто никогда не присылает деньги. — Он криво усмехнулся. — Ну, кроме бабушки. И то — пять баксов на тринадцатилетие.

— Ты… эм… не хочешь зайти? — Я качнулась к двери.

Херм в последнее время стал добавлять к письмам рукописные приписки, и зуд узнать, что он там написал, только усиливался — как бы я ни ненавидела этого человека. — Эшли готовит пасту. У нас всегда найдётся место ещё для одного.

Скривившись, я вытащила жезл из заднего кармана и подтянула дросс с его плеча, собрав его до того, как он добрался до телефона, закреплённого у него на руке.

— Честно, Лев. У тебя что, в квартире нет ловушки? — пробормотала я.

— И платить вампирам, чтобы вы её убрали? — ухмыльнулся он. — Сломалась — живу дальше. Спасибо за приглашение на ужин, но я хочу успеть на тропу до заката. Не горю желанием связываться с койотами.

Вампиры. В смысле — лум высосет его досуха…

Я выдавила тонкую улыбку, ловко зажав жезл, покрытый дроссом, между пальцами, и прислонила велосипед к ноге. Койоты взрослого мужчину не тронут, но собак без поводка они умеют выманивать с велодорожек в овраги, и… да.

— Может, в другой раз, — сказала я, покатив велосипед дальше по коридору. Его взгляд скользнул мимо меня — к моей двери.

— В другой раз, — согласился он. Повернулся, одной рукой возясь с телефоном, пока не заиграла музыка. — Передай Эшли, что я позже загляну.

— Обязательно, — сказала я, и он сбежал по лестнице.

— Остерегайся дроссовых кроликов, — прошептала я ему вслед, а мысли снова уползли к новым жезлам. Гордость за то, что они у меня есть, мешалась с желанием держать их в секрете. Эшли захочет знать, что случилось со старыми, а рассказывать ей про паука, пропитанного тенью, — плохая идея.

Я подтянула рюкзак и жезлы повыше на плечо и потянулась к ручке, даже не утруждаясь искать ключи. Эшли никогда не запирала дверь. Меня это бесило. Как и ожидалось, дверь была открыта — но раздражение испарилось, когда я услышала тревожный скулёж восьмидесяти фунтов счастья.

— Привет, Плак, — сказала я, когда чёрный лабрадор сунул нос в дверной проём и протиснулся в коридор. Вместе с ним выкатился запах готовящейся пасты, и на секунду всё моё внимание ушло на то, чтобы умиротворить извивающееся животное, удерживая жезл повыше, а велосипед — прижатым к себе, пока тяжёлый хвост Плака лупил по стенам, по мне, по всему подряд.

— Как дела, парень? Эшли уже тебя выгуляла? — спросила я, не замечая ни малейшего намёка на желание выйти на прогулку, пока он обнюхивал мой новый футляр для жезлов. — Если нет — пойдём после ужина, ладно? — добавила я. — Эй, привет! Это я! — пробормотала, пытаясь протиснуться внутрь.

— Я так и знала! — крикнула Эшли с кухни, её голос был даже громче моего. — Плак последние пять минут торчит у двери. Клянусь, он слышит, как у тебя щёлкает велосипед.

— Я столкнулась с Львом, — сказала я, всё ещё пытаясь обойти пса. — Он будет позже. Давай, Плак, шевелись!

Удовлетворив любопытство, Плак потрусил на кухню — в поисках подачки. У двери стояла маленькая настольная ловушка, и я очистила жезл от дросса, прежде чем сунуть его в карман вместе с телефоном. Уставшая, я бросила рюкзак на красно-оранжевую плитку, повесила велосипед на стену и поставила жезлы в угол — на удачу.

Свет заката заливал дом напротив, отражаясь в балконных дверях и странным образом имитируя рассвет внутри квартиры, но я всё равно включила свет, направляясь на кухню. Кухня была открыта в общее пространство, и, хотя у нас была барная стойка, ели мы обычно перед телевизором. Гостиная была уютной, хоть и небольшой; почти весь естественный свет шёл через раздвижные стеклянные двери на узкий балкон. Две двери вели в наши отдельные комнаты и общую ванную.

Комната Эшли была лучше — утреннее солнце и вид на улицу. В детстве она была моей, но селить Эшли в комнату отца я не могла. Теперь от неё веяло кокетливой женственностью: яркие цвета, подушки. Ничего общего с моей тёмной, аскетичной спальней, где даже в самую жару сохранялась прохлада. Может, поэтому я и отдала её Эшли.

Мы с Эшли сделали ремонт вскоре после её переезда, оставив из моего только подписанный альбом Tool и маленькую домашнюю ловушку на столике у дивана. Я бы, наверное, обиделась, но теперь комната выглядела красиво — смесь мексиканского искусства и чрезмерного среднезападного уюта, — а у меня не было ни глаза, ни выносливости для декора. К тому же я всё равно помогала выбирать почти всё.

— Пахнет вкусно, — сказала я, закрывая жалюзи. Она улыбнулась мне — открыто, по-настоящему. Мы были почти ровесницами, но на этом сходство заканчивалось. Эшли была блондинкой, голубоглазой, мягкой, как ива. Гораздо общительнее меня, с друзьями по всему кампусу. Пусть и не спортивная в классическом смысле, она могла вбить меня в пол — её дизайнерская обувь и модные наряды это подтверждали. Она меняла лодстоун под настроение, и мне каждый раз было больно находить её выброшенные варианты в мусоре. Эта умная женщина всегда была чем-то занята, и это удивительно хорошо уравновешивало мою поверхностную заинтересованность почти во всём, что не касалось работы.