Чтение онлайн

Следующую встречу, посвященную проблемам методологии и методики исследования социалистического образа жизни, решено провести в 1978 г. в Москве» [11] .

Имея доступ к различной информации, встречаясь с учеными из социалистических стран, я обратил внимание на то, что в идеологическом плане последние настроены более «плюралистично», чем наши. Своими наблюдениями я поделился как-то с работавшим в Институте бывшим крупным партийным работником П.И. Капыриным. Спустя какое-то время он предложил мне написать совместно книгу о современном понимании интернационализма и патриотизма. Я согласился. Книга была включена в план изданий Института. Предстояло определить ответственного редактора и попросить кого-то из маститых ученых стать ее рецензентом. П.И. Капырин предложил в качестве ответственного редактора члена-корреспондента АН СССР Ц.А. Степаняна, а в качестве рецензента – члена-корреспондента В.С. Кружкова. Так состоялось мое знакомство и с тем, и с другим.

Ц.А. Степанян к работе нашей с П.И. Капыриным отнесся с большим доверием. Рукопись прочитал быстро и подписал. В.С. Кружков проявил большую осторожность. Особенно в отношении весьма объемной главы, где мы критиковали маоизм. Под его давлением кое-какие формулировки пришлось уточнить. И вдруг рукопись запросили в отдел пропаганды ЦК КПСС. П.И. Капырин отнес ее туда. Недели через две она была возвращена нам с категорическим требованием главу по маоизму исключить вообще. Что мы и сделали. Книга вышла в весьма «облегченном» виде. Но мои контакты с В.С. Кружковым внезапно для меня участились в совершенно неожиданном для меня ключе.

МГК КПСС было проведено очередное мероприятие с ветеранами и даже избран какой-то совет, в состав которого был включен В.С. Кружков. И через какое-то время в МГК КПСС поступил «сигнал» о неблаговидном поведении В.С. Кружкова в связи с «делом Александрова», и В.С. Кружков вместе со мной был приглашен в Севастопольский РК КПСС на беседу ко второму секретарю райкома В.П. Пономареву [12] . В моем присутствии В.С. Кружкову были заданы весьма «неприятные» вопросы. Он отверг любые подозрения в своей причастности к весьма отдаленным событиям, связанным с этим «делом». Многие члены КПСС даже с солидным партийным стажем о нем забыли. Люди помоложе вообще не знали, не знал о нем и сам второй секретарь РК (такое, во всяком случае, создалось впечатление по тем вопросам, которые он задавал В.С. Кружкову).

После нашей «коллективной» беседы спустя какое-то время В.П. Пономарев вызвал меня одного (как члена Севастопольского РК КПСС) и спросил, что я думаю по этому поводу. На что я ему ответил, что больше В.С. Кружкова тревожить по этому вопросу не надо. Человек он пожилой, не очень крепкого здоровья, дело к тому же давнее, имеющее к нему косвенное отношение. Он согласился со мной. Мы вместе подготовили вполне «резиновый» ответ в МГК КПСС, а В.С. Кружкову я сказал, что вопрос этот исчерпан и он может не волноваться. Я почувствовал, что после этого казуса он проникся ко мне какой-то особой симпатией, и я отвечал ему тем же.

В мае 1978 года я был приглашен вместе с председателем Советской социологической ассоциации Х. Момджяном участвовать в работе Третьего конгресса Болгарской социологической ассоциации (БСА). На конгрессе состоялось мое знакомство с председателем БСА профессором Живко Ошавковым, с его заместителем Нико Яхиелом, секретарем ЦК КПБ Стояном Михайловым, директором Института социологии Величко Добрияновым и другими видными болгарскими социологами. Некоторых из них я знал и раньше, но несколько дней совместной работы и общения сблизили нас. (Доклад Ж. Ошавкова «Социологическое познание и социологическая практика» до сих пор хранится в моем домашнем архиве.) Во время этой поездки удалось побывать в Габрове, где с 1975 года работал с большим успехом Дом юмора и сатиры, в котором небольшой по численности коллектив вел плодотворную работу по накоплению, обобщению и изучению юмористического наследия человечества. Директор этого центра писатель Стефан Фортунов в интервью журналу «Новое время» сказал очень точные слова о роли юмора в современной жизни: «Двадцать лет я работал в области юриспруденции, старался утверждать добро и справедливость с помощью закона. Я бы не сказал, что сменил профессию, просто для тех же целей пользуюсь другими средствами. Добро и справедливость мы стараемся, по мере сил, утверждать с помощью юмора. Юмор, что там ни говорите, – это своеобразное отношение человека к действительности, к самому себе, особый, если угодно, способ жить. Смех помогает быстрее, легче распознать плохое и хорошее вокруг нас» [13] .

На меня посещение этого города произвело большое впечатление. И хотя прошло уже много лет, в памяти осталось очень многое из увиденного тогда.

В ноябре 1978 года я принимал поздравления от коллег и друзей с присвоением мне ученого звания «профессор».

Начиная с 1974 по 1983 год, почти десять лет, проблемы социологии пропаганды занимали центральное место в моей научной работе. Проведенные в регионах исследования информационных предпочтений респондентов, популярности среди разных слоев населения каналов телевидения и радио (включая западные каналы, Китай, Турцию, Иран) в регионах Союза позволили накопить значительный объем информации, которая требовала своего осмысления. На ее основе была издана под моей редакцией и с моим авторским участием книга «Социология пропаганды». Результаты проведенных нами исследований, хотя и были частично засекречены, сообщались нами на научно-практических конференциях, публиковались в сборниках «Для служебного пользования» и, конечно, направлялись в соответствующие отделы ЦК КПСС. Материалы о масштабах аудитории западного радио и отношении к нему населения (особенно молодежи) направлялись и в 5-е Управление КГБ, возглавляемое в то время генерал-лейтенантом Ф. Д. Бобковым, кстати, проявлявшим постоянный интерес к работе закрытого отдела Института.

Накопленный эмпирический материал, касающийся социального самочувствия и поведения различных групп населения, создавал предпосылки для определенных обобщающих выводов, на основе которых становилось, в частности, возможным разработать основы теории социальных отклонений (социальной патологии) в социалистическом обществе. Но дело, по сути, в условиях жесткого идеологического диктата сводилось чаще всего к фиксации наличия «пережитков прошлого» в сознании советских людей или вредного влияния зарубежной буржуазной идеологии и пропаганды.

Не могло быть и речи об изучении негативных явлений в советском социалистическом обществе на основе, например, теоретических посылок Э. Дюркгейма, разработавшего методологию анализа общественных дисфункций, позволявшую понять природу процессов и явлений, выходивших за рамки нормального социального функционирования и развития.

Жестко установленные партийными верхами границы научного теоретизирования в области изучения негативных тенденций объективно тормозили познание социалистического общества во всех его ипостасях и проявлениях. Теория развития социалистического общества, которую разработать в должной мере так и не удалось, могла бы дать объяснение причинам социальных девиаций, объяснить, что лежит в их основе, каковы возможные последствия, как можно предотвратить появление различных форм социальной патологии и социального недовольства.

Успешная работа на должности руководителя закрытого отдела послужила основанием для моего выдвижения на должность сначала заместителя директора (1977), а затем и директора Института.

В марте 1983 года на Ученом совете Института после ряда процедурных согласований (в основном по линии ЦК КПСС) состоялось мое официальное представление в качестве и. о. директора. Представили меня членам Ученого совета вице-президент АН СССР академик П.Н. Федосеев и зам. зав. отделом науки ЦК КПСС Р.Г. Яновский. Оба они обещали поддержку молодому директору и, как показали последующие годы, свое слово сдержали. Затем было предоставлено мне слово. Я выразил надежду, что, работая дружно, мы сумеем выправить положение дел в Институте и выйти на те рубежи в науке, которые нам предначертал ЦК КПСС и Президиум АН СССР. Говорил о возможности социологии как науки и о том, что от нас зависит реализация нами же составленных планов. После заседания коллеги подходили ко мне с поздравлениями. Помню, покойный ныне д. ф. н., профессор Ф.Р. Филиппов сказал, поздравляя: «Смелый вы человек, Вилен Николаевич!» Эту мысль я слышал потом неоднократно и от других коллег и научных сотрудников, работающих в других институтах. В этом же году я был избран вице-президентом Советской социологической ассоциации.

Мое назначение на должность директора Института было встречено положительно со стороны моих коллег – людей, проработавших со мной относительно длительное время. Были одобрительные отзывы также и из-за рубежа от моих коллег по проблемной комиссии сотрудничества в области социологии из стран социалистического содружества. Так, в моем личном архиве сохранилось письмо Янчо Гергиева [14] , датированное 12 августа 1983 года.

Были письма и телефонные звонки от социологов из республик, с которыми были установлены деловые отношения в годы моей работы в должности заведующего закрытым отделом Института.

Конечно, не всем мое назначение пришлось по душе. Я понимал, что спутал карты некоторых известных социологов, видевших другое решение этого вопроса. Но, как говорится, человек предполагает, а Бог располагает. В роли коллективного бога выступило партийное и академическое руководство. Недовольным пришлось смириться.