Чтение онлайн

Служба разведки беспомощна и слепа, если не чувствует множества нюансов реальной обстановки у себя в стране и за рубежом, особенностей бытия других народов со своей неповторимой культурой, историей, образом мышления и побуждениями к действию. Потому-то и ценен опыт работы "в поле" - за границей, - развивающий у разведчика умение использовать свое "шестое чувство".

Раскрывая сложную природу добытчиков разведывательной информации, Джон Ле Карре признавал, что они постоянно создают в своем воображении персонажей как бы вне себя самих, перевоплощаются в них и делают так, будто не они, а именно эти персонажи занимаются делом, наказуемым уголовным кодексом. Как и актеры, разведчики живут жизнью созданных ими образов и им также нужно вовремя "выйти из роли", дабы не оказаться в западне, расставленной их же собственным раздвоенным сознанием. Для этого надо держать себя в руках, иначе в азарте игры нервов можно легко и незаметно переступить грань и "сойти с рельсов". Их судьба и карьера напоминают игру в полутемном казино, где они кидают свои кости, но им нельзя там засиживаться долго и, когда не везет, лучше тут же уйти.

Да, действительно, своими действиями разведчик как бы подталкивается к параноическому мышлению, когда постоянно замечает, видит "странное" отношение к себе окружающих, подозрительные взгляды, обидные намеки; все отчетливее проявляется комплекс преследования, эпизодически посещает и мания величия. К счастью, если в нужный момент снимать напряжение, эти состояния не выходят обычно за пределы допустимого и не превращаются в шизофренический бред.

В результате "сбоев чувств" у разведчика может по-явиться и опасная склонность дать однажды, кроме объективной оценки, и другую, когда причинно-следственные связи трактуются им произвольно и любой факт подгоняется под его идефикс. Одна из таких навязчивых идей, кстати, это теория заговора и скрытых пружин развития событий в лице массонов, храмовников, иезуитов и пр. У безмерно увлекшегося тайными обществами есть реальный шанс стать параноиком: ведь эта "тайна" может оказаться нелепой, если усматривать ее везде и во всем. По такой логике - если заговор, то он должен быть тайным, а все остальное служит лишь подтверждением теории.

Лично и строго конфиденциально

Большинство людей проявляют повышенный интерес ко всякого рода загадкам и тайнам, дабы попытаться из-бежать обыденности и предсказуемости событий, превра-щающих все вокруг в заурядное, скучное. Психология секретного агента, как и члена любого тайного общества, нередко проявляется в том, что ему становится не важно, верны добываемые им сведения или нет, главное - верить, что его служба обладает хорошо оберегаемыми секретами государственной значимости. И какое наступает горькое разочарование, когда за этими тайнами, по существу, ничего не оказывается, кроме слухов, измышлений и достаточно вольной интерпретации фактов!..

Именно с такой верой в непогрешимость своего дела возглавлял Федеральное бюро расследований Эдгар Гувер. Особое, ни с чем не сравнимое наслаждение он испытывал, когда к нему на стол ложились агентурные сведения об интимной жизни государственных и политических деятелей. Эти материалы оседали в личном досье директора, где хранились и данные о частной жизни Франклина Рузвельта, его жены Элеоноры, Джона Кеннеди, Ричарда Никсона... В зависимости от обстоятельств иногда он знакомил с этой деликатной информацией президента, иногда придерживал у себя.

Шеф тайной политической и криминальной полиции был поистине гением в мире вашингтонской правительственной бюрократии, тонко чувствовал ее пружины, винтики и шестеренки. Непревзойденный мастер саморекламы, он создал сам о себе легенду как о некоем недремлющем оке, борце с "красной опасностью", неутомимом страже законности, бесстрашно вступающем в схватку с мафией и отвергающем домогательства власти использовать его бюро в политических или личных целях. Это, разумеется, не мешало ему откликаться на просьбы хозяев Белого дома получить пикантную информацию, впрочем, если это отвечало и его собственным интересам. Чаще же всего директор просто навещал какого-нибудь сенатора и сообщал ему, что его дочь принимает сильнодействующие наркотики, а затем соглашался не давать ход этим сведениям, чем и заслуживал вечную благодарность законодателя. Столько же тонко Гувер поступал и с кем-то из членов палаты представителей конгресса: обнаружив у того гомосексуальные наклонности, снисходительно заверял его в частной беседе, что в этом сообщении нет даже доли правды и он никому не собирается полученные материалы докладывать.

При всех президентах без исключения директор ходил в конфидантах, выполняя их щекотливые поручения по прослушиванию телефонов нужных лиц и многому другому. Эпизодически приносил в Овальный кабинет папки с грифом "Лично и строго конфиденциально" и сведениями о личной жизни членов кабинета и конгресса - их слабостях, внебрачных связях и тому подобное. Гувер знал, как нужно льстить президентам - подкинуть им нечто, не слишком известное, и не важно, что все эти порочащие человека данные могут быть основаны на слухах или домыслах: обвинения никогда не проверялись, но раз занесенные в досье сопровождали человека всю жизнь. Именно такая информация поддерживала Гувера на пьедестале "всевидящего": кто знает больше, тот и выигрывает, а он был обладателем тайн частной жизни сильных мира сего. Какое же это наслаждение улыбаться при встрече с влиятельным государственным деятелем, который и не подозревает, что весь интим его уже не интим, во всяком случае, для шефа тайной полиции. И пусть только попробует отправить его в отставку! Когда Ричард Никсон решил все же избавиться от Папаши и предложил ему пост консультанта по борьбе с преступностью, Гувер в ответ произнес сорокапятиминутную речь и ни разу не коснулся в ней сделанного ему предложения. Президент спасовал.

Гувер часто задумывался, почему молодые американцы выбирают карьеру в ФБР, и всегда склонялся к мысли, что в трех случаях из четырех они находят у него в бюро нужную нации, захватывающую, интересную работу, а также самую высокую зарплату, по сравнению с полицией и службой охраны президента. Вопреки бытующему мифу, среди сотрудников ФБР не так уж много адвокатов и юристов, гораздо больше учителей, офицеров - ветеранов войны во Вьетнаме.

Что касается осведомителей, как учил директор, они используются "для установления истины". Среди информаторов у него на службе состояли и ведомые патриотическими мотивами, но основную массу составляли аполитичные искатели острых ощущений, бывшие ябедники в школе, стремящиеся приобрести власть над другими. Естественно, тут оказывались и те, кем владел страх перед наказанием за совершенные преступления или проступки. Для Папаши досье на людей служило банком "крови", питающей систему сыска, главного источника его власти и влияния. В большинстве случаев он ценил не столько информацию, полученную от агентуры, сколько сам факт, что она действует.

Взять хотя бы процесс по "атомному шпионажу русских". В сентябре 1949 года Гарри Трумэн дал указание директору ФБР "...убедить всех, что они украли наши атомные секреты. Бросьте в дело ваших лучших людей, на расходы не скупитесь. О результатах докладывайте в любое время. Приступайте, Эдгар. Даю вам зеленый свет". Правда, и без этой президентской санкции Гувер уже не один год через своих самых надежных агентов искал "атомных шпионов" среди участников проекта "Манхэттен". Опрошены были сотни людей, перерыты архивы и личные дела, однако "улова" в расставленных повсюду "сетях" не находили. Человек с бульдожьим лицом упорно продолжал поиск. Чутье подсказывало ему - надо найти личность шизофренического склада, чье поведение можно легко контролировать. Вскоре именно через таких, поддающихся внушению "свидетелей", ФБР вышло на Юлиуса Розенберга и его супругу Этель; "заговорщиков" арестовали, но доказательств заговора не набиралось, пришлось их "стряпать" уже в ходе судебного разбирательства.

Все возможное и невозможное пустили в ход, чтобы заставить Розенбергов признаться в "краже века". Шеф ЦРУ Аллен Даллес предложил даже пообещать супругам облегчить меру наказания, если они "обратятся к евреям всего мира с призывом выйти из коммунистического движения". Обработку обвиняемых хотели поручить и "высокоинтеллигентным раввинам с леворадикальным прошлым и знанием психологии". Замысел не сработал, но Папаша ликовал: Розенберги оказались на электрическом стуле, хотя показания свидетелей явно не вписывались в логическую схему и не соответствовали хоть сколько-нибудь здравому смыслу...

Об Эдгаре Гувере и его ведомстве ходили легенды, будто они не подвержены коррупции. То был, естественно, тоже миф, ибо всегда удавалось тихо спускать на тормозах расследование правонарушений своих собственных сотрудников. Самым страшным грехом для агента бюро считалось дискредитировать имя фирмы и прежде всего ее директора. "Я хочу убедиться, что мы сделаем все, чтобы не дать этому щенку оснований для лая" - начертал он синими чернилами на титульном листе одного из донесений о критическом высказывании в адрес ФБР.

Слово Гувера почиталось законом, росчерком пера он увольнял любого сотрудника без объяснений. Хотя формально директор и подчинялся министру юстиции, контролировать деятельность его бюро не в состоянии были ни президент, ни кабинет министров. Неприятное ощущение Гувер испытал лишь однажды, когда его вызывал новый министр юстиции Роберт Кеннеди и даже не приподнялся в кресле, увидев приглашенного. По ходу бе-седы брат президента, положив ноги на стол, бросал стрелки в доску на стене, часто попадая не в нее, а в стену, обламывая штукатурку. Но то был единственный министр юстиции, который позволял себе вызывать директора по прямому телефону.