Триумф Цезаря
Шрифт:
Его буквально переполняли эмоции. Он сделал выразительный жест, указав на Арсиною; это было достаточно ясно. Но чувство, которое он пытался выразить, было настолько грандиозным, что не поддавалось никаким словам.
Я грустно улыбнулся. «Да, Рупа, я согласен. Арсиноя по-своему великолепна ».
Он энергично кивнул. Я заметил на его лице озадаченное выражение и слёзы в глазах.
О, Рупа! Я подумал. Нехорошо такому человеку, как ты, иметь такое чувства к принцессе — особенно к принцессе, которая завтра умрет.
XII
«Значит, тебе удалось выдержать и то, и другое за один день», — сказала Кэлпурния.
«Какая из сестер показалась вам более порочной?»
Последние лучи солнца из окон мягко освещали комнату; ещё не настало время зажигать лампы. Жена Цезаря и её гаруспик сидели рядом, а мы с Рупой остались стоять. Жёлтый костюм Порсенны был самым ярким предметом в комнате; он, казалось, поглощал весь окружающий свет и отражал его обратно.
« „Злые“ — не совсем то слово, которое я бы использовал для их описания, — сказал я. — Они не так просты».
«Чепуха! Не говори мне, Файндер, что тебя обманула так называемая мистика Птолемея — эта абсурдная идея, которую они распространяют относительно своей мнимой божественности».
Я поднял бровь. «Новая статуя Цезаря на Капитолии, по-моему, объявляет его полубогом».
«Происхождение от богини и воплощение богини — это две разные вещи», — сказала она.
«Мне придется поверить вам на слово».
Кальпурния проигнорировала мой саркастический тон. «Вся эта суета вокруг многочисленных поколений их царской династии, восходящей к первому Птолемею. Когда он правил? Двести пятьдесят лет назад? Мой род происходит от царя Нумы, а он жил более шестисот лет назад. Птолемеи — просто выскочки по сравнению с Кальпурниями. Разве не так, дядя Гней?»
Она кивнула седовласому священнику, который только что вошёл в комнату.
Гней Кальпурний поцеловал племянницу в лоб. Он щёлкнул пальцами. Раб принёс стул.
Дядя Гней сел, хмыкнув. «Верно, дорогая; наш род гораздо древнее Птолемеев. И чего достиг любой Птолемей по сравнению с достижениями нашего предка Нумы? Нума учредил орден весталок. Он установил даты священных праздников и жертвоприношений, предписал ритуалы почитания богов и учредил жрецов для исполнения этих священных обязанностей. Через
При посредничестве своей возлюбленной, нимфы Эгерии, он общался с самим великим Юпитером. Что сделал Птолемей, кроме того, что построил маяк?
Которого ты, очевидно, никогда не видел, напыщенный дурак! – подумал я. Фаросский маяк был самым высоким сооружением на земле, его маяк был виден с бескрайних просторов суши и моря – настоящее чудо света. Он, вероятно, всё ещё стоял бы после того, как ветхое летоисчисление Нумы было бы давно забыто, уступив место новому календарю Цезаря, разработанному учёными из библиотеки, основанной Птолемеями.
Я воздержался от подобных высказываний. Хвастовство дяди Гнея было лишь отвлекающим манёвром. Кальпурния хотела узнать, представляют ли Клеопатра или Арсиноя угрозу её мужу. Записи Иеронима о его визитах в этом отношении были бесполезны. Мне пришлось положиться на собственные наблюдения и интуицию.
«Я убежден, что царица Египта приехала в Рим с одной целью: убедить Цезаря признать ее сына своим потомком».
«Он никогда этого не сделает!» — сказала Кальпурния. «Во-первых, ребёнок не от Цезаря. Порсенна изучил этот вопрос».
«Правда?» — спросил я.
Гаруспик улыбнулся. «Мне удалось раздобыть несколько прядей волос мальчика, неважно как. Я совершил жертвоприношение. Когда волосы и внутренности жертвенного животного были сожжены, дым ясно указал на то, что в ребенке нет ни капли римской крови. Наука гаруспика никогда не ошибается в таких вопросах».
«Вероятно, это щенок её лакея, того самого, что носил её в ковре», — сказал дядя Гней. «Любая женщина, которая пошла бы на такое унижение, вероятно, позволила бы даже слуге распоряжаться ею».
Я в этом сомневался. Если Клеопатра к чему-то и относилась серьёзно, так это к достоинству своей персоны. Для женщины, считавшей себя богиней, соитие было делом серьёзным и священным. «Знает ли Цезарь результаты этого гадания?»
Кальпурния поморщилась. «Цезарь не всегда придаёт должное значение древним путям познания».
«Он соблюдает ритуалы, но ему не хватает истинного понимания», — покачал головой дядя Гней.
«Довольно, дядя!» — резко сказала Кальпурния. «Сейчас не время обсуждать недостатки Цезаря в вопросах религиозного просвещения. Пусть Искатель закончит свой доклад».
Как я уже сказал, царица приехала в Рим, надеясь подтвердить законность своего сына. Она надеялась, что завтрашний триумф будет отмечать это событие. Её намерения были сорваны. Думаю, она неправильно поняла, как римский народ отреагирует на такое заявление. Думаю, она не поняла истинную природу римского триумфа. Цезарь исправил её ошибочные взгляды.
«Что она намерена делать теперь?» — спросила Кэлпурния.
«Клеопатра — прагматичная женщина. Достаточно прагматичная, чтобы спрятаться в ковре, если это ей нужно. Но она также невероятно своенравна. Я бы не хотел её разочаровывать. И уж точно не хотел бы быть её врагом».
«И Цезарь, разочаровав ее, теперь стал ее врагом?»
«Не знаю. Возможно, вам стоит спросить Цезаря, что он думает. Я гораздо более уверен в чувствах царевны Арсинои. Не сомневаюсь, что она уничтожила бы и Цезаря, и Клеопатру, если бы могла».
«Но как она могла такое сделать?»
«Есть ли у Арсинои союзники в городе? С твоей агентурной сетью ты, Кальпурния, знаешь это лучше меня».
«Но что ты думаешь об этих египтянах, Файндер? Что подсказывает тебе твоя интуиция ?»
Какой вопрос задала некогда упрямая Кальпурния! Неужели она полностью отказалась от холодной логики и дедукции в пользу прорицаний и интуиции?
Я вздохнул. «Вот что я думаю. Клеопатра почти наверняка могла бы убить Цезаря, если бы захотела, но, вероятно, не стала бы. Арсиноя убила бы его без колебаний, если бы могла, но она почти наверняка не может».
«Значит, Цезарь переживёт завтрашний триумф?» Кальпурния посмотрела на дядю, затем на гаруспика и, наконец, на меня. Она требовала заверений.
«У меня нет причин думать иначе», — сказал я и помолился Фортуне, чтобы я оказался прав.
Мы с Рупой пересекли Палатин в сумерках. Улицы были почти безлюдны. Для многих это был день, когда они могли прийти в себя после торжеств Галльского триумфа и отдохнуть перед следующим египетским триумфом. Единственными, кто шевелился, были рабы на лестницах у домов, которые устанавливали факелы в подсвечниках, чтобы освещать входы и участки улицы.