Чтение онлайн

Мужчины тянулись к нему, чтобы прикоснуться, поприветствовать его и назвать свои имена в надежде, что он их вспомнит. Каждый раз, когда Цезарь оборачивался или кивал, я вздрагивал. По биению сердца я подсчитывал, сколько раз ему удавалось избежать возможной смерти.

Он увидел Гирция и двинулся к нам.

«Авл Гирций! Как наш мальчик справляется в этот особенный день?»

«Великолепно, Цезарь. Он был рождён, чтобы носить тогу».

«Хорошо, хорошо. А это, наверное, Гордиан рядом с тобой? Скажи, Искатель, понравились ли тебе места на вчерашнем триумфе?»

«Мы смогли всё увидеть, диктатор».

Он кивнул и поджал губы. «Включая ту историю с Арсиноей и её анонимным поклонником?»

У меня пересохло во рту. Рупа стоял всего в нескольких шагах от меня. Я изо всех сил старался не смотреть в его сторону. «Это было довольно неожиданно», — сказал я.

Да. Посвятив всю жизнь политике, человек думает, что знает римский народ, но он продолжает преподносить сюрпризы. Но будем надеяться, что грядущие триумфы больше не принесут сюрпризов.

Я кивнул. «Ваш племянник будет участвовать?»

Цезарь оживился. «Он действительно это сделает. Не в завтрашнем триумфе, а в следующем, окончательном триумфе над Африкой. Гай Октавий получит воинские почести и поедет во главе моих войск, а после шествия присоединится ко мне, когда я освящу новый храм; Венера — его прародительница, как и моя. Я надеюсь, что римляне будут любить его так же сильно, как я и как Гирций здесь».

«Они так и сделают, Цезарь, — сказал Гирций. — Как же они могли его не принять?»

«Я надеюсь, Гирций, что ты позаботишься о том, чтобы юноша был как следует экипирован и знал, как вести себя во время триумфа. Мы не хотим, чтобы он выглядел как новобранец, судя по тому, как обращается с оружием или оставляет доспехи расстёгнутыми».

«Я совершенно уверен, что этот мальчик — молодой человек — оправдает ваши ожидания», — сказал Гиртий.

Цезарь кивнул и продолжил. Через несколько мгновений он исчез в доме Атии целым и невредимым. Я почувствовал облегчение.

Меня также терзала неуверенность. Слухи, рассказанные Иеронимом, застряли у меня в голове; они сформировали моё представление об Октавии ещё до того, как я с ним познакомился. Небрежная, но настойчивая привычка Гирция прикасаться к молодому человеку и пассивная, но безэмоциональная реакция Октавия на прикосновения показались мне не невинными и милыми, а, наоборот, странно тревожными.

Каковы были на самом деле отношения между Цезарем и Октавием, а также между Октавием и Гирцием?

Позволил ли я сплетням и намёкам влиять на мои наблюдения? Поддаться предвзятому мнению и заблуждаться — это была распространённая и зачастую опасная ошибка, которую совершали дилетанты вроде Иеронима, когда брались раскрывать секреты.

Я напомнил себе, что Октавиусу всего семнадцать, он был юнцом, защищённым от отца, и практически не имел практического опыта жизни. Он, должно быть, остро переживал, живя в тени своего двоюродного деда, и был…

Вероятно, он был немного смущён бурной реакцией публики на свой день рождения. То, что я принял за отчуждённость, скорее всего, было сдержанным выражением лица молодого человека, ещё не познавшего себя и совершенно не осознающего своего места в мире.

Когда я вернулся домой, меня уже ждал посланник Кальпурнии.

Она снова спросила, с кем я беседовал и что я обнаружил.

Несмотря на ее намеренно загадочный выбор слов, я чувствовал ее растущую тревогу.

Я снова отправил ответ, сказав, что у меня нет никакой важной информации.

Остаток дня я провёл в странном состоянии духа, почти не выходя из сада. День стоял невыносимый. Я представлял себе молодого Октавия, изнывающего от жары в тоге, пока авгуры наблюдали за полётом птиц с вершины Капитолия, несомненно, уверяя Цезаря в благополучии всех ауспиций. Я пил только воду, воздерживаясь от вина, и несколько раз ненадолго вздремнул. Время от времени я брался за отчёты Иеронима, но его почерк казался ещё более неразборчивым, чем когда-либо, а проза – ещё более бессмысленно многословной. Оставалось ещё много материала, который я не читал или просматривал лишь кое-как.

Наконец, тени начали удлиняться, но дневная жара не собиралась стихать.

Моя дочь присоединилась ко мне в саду.

«Папа, с тобой всё в порядке?» — спросила Диана.

Я обдумал вопрос. «Я не болен».

«Какая жара! Мы с Давусом только что были на рынке у реки. Весь город в каком-то оцепенении».

«Хорошо. Я думал, это только у меня такое».

Она нахмурилась. «Твоя работа не ладится, да?»

Я пожал плечами. «Кто знает? Внезапное озарение может прийти ко мне в любой момент. Такое уже случалось. Но сейчас я понятия не имею, кто убил Иеронима и почему».

«Это придёт к тебе. Ты знаешь, что так и будет. Но тебя беспокоит что-то другое».

Я кивнул. «Ты можешь видеть мои мысли; ты унаследовал эту способность от матери».

«Возможно. По выражению твоего лица я вижу, что ты обеспокоен».

Я прикрыл лоб рукой и прищурился от солнца. Казалось, оно засветило край крыши; я мог бы поклясться, что оно просто стоит там, не двигаясь.

«Когда я принял эту миссию от Кальпурнии, я сказал ей, что делаю это только с одной целью: добиться справедливости для Иеронима. Но это уже не так, если когда-либо было так. Каким-то образом я поддался её рвению защитить

Цезарь. Сегодня у дома Гая Октавия собралась большая толпа. Цезарь пробирался сквозь толпу один, без ликторов, даже без друзей, которые могли бы его защитить. Я почти впал в панику, когда подумал об опасности, которая ему грозила. У меня перехватило дыхание. Сердце забилось. Я испытал невыразимое облегчение, когда он благополучно прошёл сквозь толпу и скрылся в доме.

«Разве внутри он был в большей безопасности?» — спросила Диана. «Разве все эти люди не собирались последовать за ним, по одному или по двое, чтобы отдать дань уважения его родственнику? И разве сам этот Гай Октавий не представлял угрозы для Цезаря? Вы, должно быть, так и думали, иначе бы не навестили его».

«Ты можешь заглянуть мне в голову! Я никогда не обсуждал это с тобой».

Она улыбнулась. «У меня свои способы «найти», папа. Но дело в том, что ни ты, ни кто-либо другой не может защищать Цезаря постоянно, особенно если кто-то из его близких намерен причинить ему вред».

«Это правда, дочка. Но ты не понимаешь сути».

«Что такое?»

«Почему меня должно волновать, жив Цезарь или мёртв? Я сказал Кальпурнии, что изучу эти документы и последую за ними, куда бы они ни привели, только для того, чтобы узнать, кто убил Иеронима. Цезарь для меня ничего не значит».