Триумф Цезаря
Шрифт:
«Но почему я здесь?» — продолжил он. «Если говорить откровенно, я бы предпочёл сейчас быть дома, с поднятыми ногами и уткнувшимся в книгу. Хватит с меня всей этой суеты и празднеств; это действует на нервы старику. И вот я здесь, с новой пьесой, поставленной по заказу, и почему?
Потому что я отчаянно хочу обойти этого дурака Публилия Сира и получить приз? Нет! Мне не нужен приз, чтобы понять, что я лучший драматург, чем этот болтливый вольноотпущенник.
«Нет, я здесь, потому что Богиня Необходимости принуждает меня. В какие глубины унижения она меня ввергла, здесь, на закате моей жизни? Вы видите меня дважды тридцатилетним, сломленным человеком. Когда мне было тридцать — или, скорее, полтридцати — о, как я был молод и горд! Никакая сила на небе или на земле не могла склонить меня к своей воле. Ни мольбы, ни подкуп, ни уговоры, ни
Угрозы могли бы меня ни на йоту тронуть. Но теперь — посмотрите, как я прыгаю! Лаберий совершил резкий прыжок и едва удержался от падения кубарем; его неловкость была настолько убедительной, что я рассмеялся в голос. Он на мгновение замер, словно ожидая, пока стихнет смех огромной аудитории. «Совершенно неподобающее занятие для человека моих лет! Так почему же я прыгаю? Потому что этого требует некий человек.
«Нет, это несправедливо. Этот парень не требует . Он просит. Он вежливо просит. Он говорит: «Лаберий, дорогой друг, лучший и смелейший из драматургов, не будете ли вы так любезны...» И Лаберий — прыгает!» Он совершил ещё более резкий прыжок, с ужасающим восстановлением.
«Вот в чём загвоздка: ему совершенно всё равно, что я стою здесь и жалуюсь; он просто принимает моё бормотание за комплимент. Смотри, он теперь смеётся!» Лаберий указал на почётную ложу посреди кресел, которая была так же пуста, как и весь остальной зал. Он покачал головой. «Горьки повороты судьбы. Мой собственный успех сделал меня рабом другого.
Ослепительная жемчужина славы превратила меня в украшение для другого. Мой дар слова делает меня… немым. Но, о, как же я могу прыгнуть!» Он снова прыгнул, но в этом прерывистом движении было что-то скорее жалкое, чем абсурдное, скорее жалкое, чем смешное. Я совсем не смеялся.
Он склонил голову набок. «Помнишь игру, в которую мы играли мальчишками, под названием «царь горы»? Ну, какое-то время я представлял, что почти достиг вершины этой горы, но потом упал, и теперь я внизу – как и все вы – смотрю на победителя, который так высоко надо мной, что мне приходится щуриться, чтобы его разглядеть». Дрожащим детским голосом, таким странным, что у меня по коже побежали мурашки, он процитировал песенку, которую пели мальчишки, играя в эту игру:
«Ты будешь королём
если ты можешь цепляться
на высоту.
Сделай это
чтобы доказать свою правоту,
отправить их кувыркаться
изо всех сил!»
Я подалась вперёд, больше не притворяясь внимательной публикой, а искренне заворожённая. Его голос вызвал в моём воображении образы играющих мальчишек, таких, казалось бы, безобидных в своём стремлении к соревнованию. Но я также видела поля трупов и головы на кольях – ужасные последствия этих детских игр, перенесённые в мир мужчин. Я вспомнила, как полноправно актёр может владеть сценой, управляя эмоциями зрителей изменением тона голоса или простым пожатием плеч.
«А, но, похоже, я всё равно стал слишком большим для своей тоги», — сказал Лабериус со вздохом. «Меня нужно было немного приструнить. Разве мы все не были такими, о…
Люди в тоге? Мы забыли, как устроен мир. Не все могут быть первыми, и удержать высший ранг труднее всего. С вершины успеха путь только вниз. У человека есть день и он падает; его преемник, в свою очередь, падёт, и его преемник, и так далее. Только бессмертные твёрдо держатся за своё место во вселенной, в то время как всё вокруг них меняется в мгновение ока бога.
«Мы справедливо боимся богов. Мы справедливо боимся некоторых людей, но запомните мои слова: тот, кого боятся больше всего, имеет и больше всего причин бояться…»
Резкий голос, раздавшийся позади меня, прервал его: «Лаберий, старый мошенник! Ты никогда не посмеешь произнести эту фразу со сцены. Зачем ты вообще её репетируешь?»
Я оглянулся через плечо и увидел впечатляющую фигуру – мужчину лет сорока, с седыми прядями в тёмной бороде. Он показался мне довольно красивым в молодости, но к среднему возрасту располневшим. Он шёл по проходу к сцене в сопровождении актёрской труппы.
«Я отрепетирую пролог точно так же, как написал!» — резко ответил Лаберий. «Произнесу ли я его именно так… — это другой вопрос, и не твоё дело, Публилий Сир. Если настроение публики и условия исполнения потребуют немного спонтанной переделки…»
«Как насчёт спонтанного ухода?» Новичок прошёл мимо меня и быстро приближался к сцене. «Тебе вообще не следовало здесь находиться. В этот час у моей труппы запланирована репетиция, и ты прекрасно знаешь, что мы репетируем тайно. Я не могу позволить подслушивающим воровать мои лучшие реплики».
«Как ты смеешь, Сир? Как будто я украду хоть одну из твоих надоевших банальностей. Ты... ты вольноотпущенник !»
«Вот именно, оскорблять человека, который действительно добился успеха в этой профессии своими заслугами! Иди, Лаберий, убирайся прочь! Исчезни! Выпусти клуб дыма из своего зада и исчезни в люке».
«Это ты прибегаешь к таким вульгарным сценическим эффектам, Сайрус. Я полагаюсь на слова и инструмент своего тела...»
«Ну, убирайтесь отсюда со своим инструментом! И возьмите с собой помощника».
Я откашлялся. «Вообще-то, я не помощник этого человека. Я просто случайно оказался…»
«Кто бы ты ни был, убирайся! Или я прикажу Аяксу тебя вышвырнуть». Сайрус жестом указал на одного из своих актёров. Аякс ли это было его имя или роль в пьесе, оно идеально подходило к его мускулистому телосложению. Я вдруг пожалел, что ушёл один, без Рупы.
Я не хотел ввязываться в драку между соперничающими драматургами, хотя мне было любопытно узнать их самих. И Лаберий, и Сир упоминались Иеронимом как частые гости на пирах Марка Антония. Сир, должно быть, знал Иеронима; он прислал мне соболезнование.
Я направился тем же путём, каким пришёл, и шёл по длинному портику, когда почувствовал чью-то руку на своём плече. Я обернулся и увидел Лаберия.
«Что вы думаете о моем прологе, гражданин?»
Я пожал плечами. «Забавно. Провокационно, наверное. Я не большой поклонник театра…»
«Тем не менее, ты смеялся в нужных местах, а когда я рассказал тебе о мальчиках, играющих в «царя горы», у тебя мурашки по коже пошли, да? Признайся!»
«Так и было».
«Пойдемте со мной, гражданин». Он взял меня под руку и подвел к ближайшей двери. Дверь была простой и без украшений, но помещение, в которое она открывалась, было весьма величественным. Мы вошли через боковую дверь в большой зал заседаний театрального комплекса. Помпей построил его специально для заседаний Сената. Зал представлял собой овальный колодец, по обеим сторонам которого располагались сиденья, спускающиеся ярусами к основному этажу. Мрамор был повсюду, самых разных цветов и узоров. Дизайн и мастерство исполнения, даже мельчайшие детали, были изысканными.