Чтение онлайн

что-то о «Венере, моей прародительнице», «обещании, данном мной в Фарсале», «рассвете нового мира, новой эпохи и даже нового способа исчисления дней, священных для богов».

Из шатра жрецы несли табличку с надписью о новом календаре на место на ступенях, прямо под Цезарем. Жители Рима увидели своего диктатора и его новый календарь. Изображение передавало потрясающую истину: Цезарь, потомок богини, был владыкой не только пространства, но и времени. На ступенях созданного им храма, перед установленным им календарём, проявилась его божественная сила.

Но даже полубоги не бессмертны. И вот, за святотатство, за то, что он осмелился заменить вековой календарь Нумы, Цезарь умрёт, а орудием гнева богов станет Гней Кальпурний.

Старый жрец, облачённый в безупречно чистые одежды, вышел из шатра и быстро поднялся по ступеням. Никто не пытался его остановить: ведь именно он был жрецом, ответственным за жертвоприношение. Даже Цезарь, видя приближение своего зятя, не обратил на это внимания.

Дядя Гней выхватил священный клинок из облачения и изо всех сил ударил им. Цезарь даже не дрогнул.

Достаточно одного удара в сердце, чтобы убить человека. Цезаря можно было убить так же легко, как и всех мужчин, женщин и детей, которых он сам убил за свою долгую жизнь, полную убийств: всех галлов, массилийцев, египтян, римлян и народы Азии; всех царей, князей и фараонов; всех консулов и сенаторов, офицеров и пехотинцев, бедствующих простолюдинов и голодающих нищих. Каждый человек умирает, и Цезарь, благодаря дяде Гнею, не стал исключением.

Цезаря можно было простить за все смерти и страдания, причинённые им другим: в конце концов, война — это норма мира. Но за то, что он сделал со священным календарём Нумы, осквернив его египетским колдовством и ложной религией, ему нельзя было позволить жить.

Цезарь пошатнулся, пошатнулся и упал лицом вниз на плакат. Под тяжестью умирающего тела деревянная рама сломалась, а ткань разорвалась пополам. Цезарь скатился вниз по ступеням храма. Торжествующий дядя Гней поднял нож и полоснул окровавленным лезвием по остаткам календаря, уничтожая ненавистный предмет в религиозном исступлении, не переставая выкрикивать имя своего предка, царя Нумы.

Зрители ахнули, завыли, закричали, закричали. Кальпурния взвизгнула, бросилась к безжизненному телу Цезаря и, словно безумная, рвала на себе волосы. Иероним, невозмутимый, устремил на меня свой сардонический взгляд.

«Гордиан, Гордиан! Как же ты не смог предвидеть и предотвратить это событие? Даже твоя дочь, снова и снова обдумывая факты, осознала истину. Я же говорил тебе, что она умна! Не зная, где ты, не найдя тебя в толпе, она думает сама предупредить Цезаря. Смотри, вот она, у входа в шатер!»

И действительно, я увидел Диану, умоляющую и спорящую с ликтором, чтобы тот позволил ей войти. Сквозь шум я смог услышать её голос и уловить несколько фраз:

«Но ты должен... предупредить его... Цезарь узнает, кто я, — скажи ему, что я сестра Метона Гордиана...»

Иеронимус положил свою руку на мою. Я не чувствовал его прикосновения. «Меня здесь никогда не было, старый друг», — сказал он. «Но я всегда с тобой».

Слёзы ослепили меня. Я закрыл глаза.

Я вздрогнул. Когда я открыл глаза, Иеронима уже не было. Я моргнул и огляделся, ошеломлённый.

Жертвоприношение было завершено. Жрецы и камилли исчезли. Ступени храма опустели.

«Где дядя Гней?» — прошептал я.

Рядом со мной Кальпурния подняла бровь. «Он же в палатке, конечно же, меняет облачение. Он великолепно справился с жертвоприношением. Ты что, не смотрел?»

«Должно быть, я... закрыл глаза... на мгновение. А Цезарь?»

«Он тоже в палатке. Он должен вот-вот выйти и выступить», — нахмурилась Кэлпурния. «Но разве это не твоя дочь там спорит с ликтором?»

И действительно, Диана стояла у входа в шатер. Должно быть, именно звук её голоса разбудил меня. «Чтобы предупредить его», — услышал я её голос. «Разве ты не понимаешь? Если бы здесь был мой отец, Цезарь бы…»

Мрачный ликтор остался невозмутим. Диана наконец сдалась. Она опустила плечи, побеждённая, и отступила назад. Ликтор ослабил бдительность.

Диана пробежала мимо него и скрылась в палатке.

В шатре был Цезарь. Там же был и дядя Гней с ножом.

Я встал со скамьи и побежал к палатке. Ликтор, следовавший за Дианой, покинул свой пост, и мне удалось беспрепятственно проскользнуть внутрь.

Мои глаза медленно привыкали к рассеянному свету. Я увидел хаотичную мешанину людей и предметов: жрецов, камилли, венки, священные сосуды. В дальнем конце шатра я увидел календарь. Аркесилай всё ещё вносил последние правки. Цезарь, стоя ко мне спиной, склонился над художником, скрестив руки и нетерпеливо постукивая ногой по земле.

"Папа!"

Диану задержал ликтор, который грубо вёл её обратно ко входу. Но дядя Гней, всё ещё в окровавленном одеянии, схватил её за руку, когда она проходила мимо.

«Оставьте девушку у меня, ликтор», — его голос был тихим, но настойчивым.

«Вы уверены, понтифик?»

«Да. Возвращайся охранять вход».

«А что с этим парнем?» — Ликтор указал на меня.

«Он уйдёт очень скоро. Очень тихо. Не так ли, Гордиан?»

Дядя Гней говорил сквозь стиснутые зубы. Он крепко сжимал руку Дианы. В другой руке он держал нож.

Сердце колотилось в груди. Этот момент казался нереальным — гораздо более нереальным, чем мой разговор во сне с Иеронимом. Я прошептал: «Гней Кальпурний, у тебя ничего не получится. Я не позволю тебе. Мне нужно только крикнуть Цезарю, предупредить его».

«Но ты этого не сделаешь. Не сейчас, пока я держу твою дочь. А теперь иди.

Тихо!"

Я покачала головой. «Если ты причинишь Диане боль, если я закричу… Разве ты не понимаешь, это не может произойти сейчас, не так, как ты задумал, не посреди представления Цезаря, на глазах у всего Рима. Твой великий жест испорчен».

Он на мгновение задумался, а затем кивнул. «Ты прав. Это не может произойти так, как я задумал. Тогда я сделаю это здесь, в шатре. Важно то, что дело сделано, а не то, как, где или кто это увидит. Пока вы с девушкой молчите, мне не нужно причинять вреда ни одному из вас. Мне понадобится всего лишь мгновение, чтобы пересечь шатер и сделать то, что я должен сделать. Молчи, Гордиан. И ты делай то же самое, девушка, пока мы вместе идём к Цезарю».

Я застыла на месте. Чем я была обязана Цезарю? Ничем. Стоил ли он жизни моей дочери? Конечно, нет. Сколько преступлений совершил Цезарь? Сколько смертей он погубил, сколько страданий причинил другим? Была ли хоть какая-то причина, по которой я должна была попытаться спасти ему жизнь?