Триумф Цезаря
Шрифт:
«Да, — сказал мужчина, — много раз». Он уже отдышался, но взгляд его был затравленным. Было очевидно, что он оправлялся от потрясения.
«Порсенна жил один?»
«Да, за исключением одного раба».
«И что вы там сегодня обнаружили?»
«Дверь была открыта. Это было очень странно. Когда я вошёл, то обнаружил раба Порсенны, лежащего в прихожей. У него было перерезано горло. Мне потребовалось всё моё мужество, чтобы не бежать!»
Посланник рискнул взглянуть на свою госпожу, желая, чтобы она отметила его храбрость, но Кальпурния не была впечатлена. «Продолжай!» — рявкнула она.
«Я позвал Порсенну, но ответа не было. Я направился в сад. Порсенна лежал на спине в луже крови. Его ударили ножом в сердце».
«Сердце?» — спросил я. «Ты уверен?»
«Рана была здесь», — раб указал на левую грудь.
«Кровь была влажной или сухой?»
Он подумал: «В основном сухо, но местами ещё влажно».
«Была ли борьба?»
«Я не видел никаких признаков этого».
Я задумался. «Если раб впустил гостя в прихожую, возможно, убийца уже был известен в доме. И Порсенна, должно быть, не боялся гостя, раз позволил мужчине присоединиться к нему в саду, а затем встал к нему лицом, чтобы ударить его ножом в грудь».
«Предположение!» — сказала Кэлпурния.
«Ты предпочитаешь фокусы, вроде тех, что тебе давал Порсенна? Если его
Его пророческие способности были настолько велики, как же он мог прийти к такому неожиданному концу?»
Кальпурния замолчала. В её глазах нарастало отчаяние. «Гордиан, что мы можем сделать?» — прошептала она.
«Конечно, Цезарь принял все меры предосторожности. Я вижу повсюду ликторов...»
«Этого недостаточно! Порсенна сказал мне вчера: «Щиты не смогут его защитить».
Клинки не защитят его. Амулеты и талисманы не защитят его. Никакой круг людей не остановит того, кто пытается причинить ему вред. Только я могу помочь тебе!
«Порсенна сейчас ничем не может вам помочь. А что, по-вашему, я могу сделать?»
Она схватила меня за руку и потянула к узкому отверстию в шатре. Она всматривалась в толпу, нервно, словно птица, двигая головой. «Кто из них? Кто из них собирается убить Цезаря, Гордиан?»
"Я не знаю."
«Выйди к ним. Послушай, что они говорят. Посмотри им в глаза».
Я покачал головой. «Кэлпурния, я сделал всё, что мог. Не только для тебя, но и для Иеронима. Хотел бы я…»
«Тебя называют Искателем, не так ли? Или раньше называли. Потому что ты находишь истину».
Я вздохнул. «Иногда».
«Другие видят, но слепы, но когда ты видишь правду, ты её знаешь! Это твой дар. Истину можно найти. Вина уже написана на чьём-то лице. Иди. Наблюдай. Слушай».
Я глубоко вздохнул. «Пойду пройдусь сквозь толпу», — сказал я, отчасти потому, что теперь мне отчаянно хотелось сбежать от Кэлпурнии, но также и потому, что действительно оставался шанс, пусть и незначительный, увидеть или услышать что-то важное.
«Иди!» — сказала она. «Но вернись сюда до начала церемонии. Если что-то
. . . пойдет не так. . . Я хочу, чтобы ты был рядом со мной».
Я повернулся, чтобы уйти. Кальпурния поспешила через шатер к дяде Гнею, который только что вошёл. Он обнял её, и она уткнулась лицом ему в плечо. Дядя Гней крепко обнял её и коротко кивнул мне, словно отпуская и отправляя восвояси.
ХХ
Я оставил Рупу у входа в шатер, сказав ему ждать моего возвращения, а сам отправился общаться с высокопоставленными лицами. В своей лучшей тоге я не чувствовал себя совсем уж чужим среди своих.
Передний ряд скамей был зарезервирован для жрецов, камиллинов и других лиц, участвовавших в церемонии жертвоприношения и посвящения, а также для ближайших родственников диктатора. Большинство этих мест пустовали, поскольку их предполагаемые обитатели находились внутри шатра, что делало молодого Гая Октавия и его семью ещё более заметными. Октавий, облачённый в безупречные доспехи, не видевшие ни одного сражения, сидел рядом с матерью Атией по одну сторону от себя и сестрой Октавией по другую. Авл Гирций стоял над ним, возясь с ремнями нагрудника Октавия; что-то в их регулировке явно было не совсем так, как положено.
Октавий внезапно потерял терпение и махнул рукой Гирцию. Я чуть не рассмеялся, увидев его раздраженное выражение лица, но когда он взглянул на меня, в его злобном взгляде не осталось и следа мальчишеского. Я поспешил дальше.
Передние ряды скамей были зарезервированы для высших сановников, включая сенаторов. Я заметил, что Цицерону было отведено почётное место в проходе, а рядом с ним сидел Брут. Или, возможно, место было не таким уж и почётным, ведь за Брутом весь ряд был заполнен галльскими сенаторами. Шумные новички громко переговаривались между собой на диалекте, в котором их родной язык смешивался с латынью. Мне показалось, что Цицерон и Брут демонстративно старались не обращать внимания на своих новых коллег, даже когда сосед Брута не раз толкал его.
Цицерон увидел меня и небрежно улыбнулся, а затем перевел взгляд на фигуру позади меня. Я обернулся и увидел драматурга Лаберия.
«Ищешь место, Лаберий?» — спросил Цицерон.
Драматург пожал плечами. «Не в этом ряду, сенатор. Боюсь, для таких скромных людей, как я, это будет нечто более позднее».
«Я был бы рад, если бы вы присоединились к нашим рядам, если бы нам не было так тесно! » Цицерон повысил голос и искоса взглянул на шумных, здоровенных галлов, никто из которых не обратил внимания на его сарказм.
Лаберий улыбнулся. «Я удивлен, что именно тебя из всех людей так сильно зажали
— Вам так хорошо удаётся занять место, сенатор. — Брут рассмеялся и прикрыл рот рукой. Лицо Цицерона вытянулось. Это был укол, направленный на его неблаговидные попытки угодить обеим сторонам в гражданской войне.
Лаберий выглядел довольным собой, затем заметил кого-то в секции, отведённой для богатых. «Вы все должны извинить меня, я пойду засвидетельствую почтение Публилию Сиру. Посмотрите на него, он якшается с миллионерами! Как будто собирается в ближайшее время вступить в их ряды. Неужели вы думаете, что диктатор уже пообещал ему главный приз, ещё до того, как мы сыграли пьесы? Что ж, Свиному Брюху пока не стоит считать свой миллион сестерциев!»
Лабериус удалился.
Я собирался что-то сказать двум сенаторам, но понял, что они не обращают на меня внимания. «О чём, чёрт возьми, они там болтают ?» — пробормотал Брут, обращаясь к Цицерону и имея в виду галлов.
«Как ни трудно понимать их неотёсанный диалект, — пробормотал Цицерон себе под нос, — кажется, я слышал, как один из них сказал что-то вроде: „Он пощадил египетскую принцессу и пощадил маленького царя Юбу — можно подумать, он пощадил и Верцингеторикса!“ Но я не понял, шутил он или нет». Он простонал. «Геркулес, дай мне сил. Чем скорее это кончится, тем скорее я смогу вернуться в объятия моей дорогой Публилии».