Чтение онлайн

— Мой алэр… Прикажите этим двум нахалам отпустить меня! И накажите их! И.. и лирэю вместе с ними!

Посол насторожился, когда услышал слово «лирэя», его сердце, охваченное тревогой, учащенно забилось.

— За что она отправила тебя сюда? — равнодушно поинтересовался Аристид.

Служанка замешкалась, осматривая стражников и незнакомого седовласого мужчину, задумалась, можно ли при всех озвучивать личные подробности, решила, что можно, поэтому, прокашлявшись и вздернув подбородком, гордо ответила:

— Я призналась, что была с вами не одну ночь, а она… она! Она отправила меня в темницу! Накажите её!

Аристид повернулся к, пораженному происходящим, послу и любезно «подлил масло в огонь»:

— Эмили ревнует, — подмигнув, ёрум поднялся. — Пойду наведаюсь к своей маитэа. Ещё увидимся, господин Кёр. — Алэр направился в сторону выхода.

— Что прикажете делать со служанкой? — спросил страж.

— Исполняйте приказ маитэа.

— Что? — пискнула Агда. — Нет! Нет!

Аристид скрылся в темноте коридора.

Рагнар отдал команду стражникам уходить, и сам покинул темницу, оставив озадаченного посла наедине с тягостными мыслями.

Это плохо.

Обнаружение принцессы Ладэтхейма в Эдильборге — это как искра, брошенная в пороховую бочку. Проблема. Большая проблема. Серьёзный просчет, трещина в безупречно выстроенной крепости планов.

Если Эмили узнает, что Ладэтхейм в курсе её местонахождения, то снова слепо начнет цепляться за любую возможность вырваться на свободу. Но он не позволит этому случиться.

Аристид остановился в коридоре, сжимая пальцы в кулак.

Лирэя заворожила его с первого взгляда. В ее глазах он видел не только страх и отчаяние, но и искру непокорности, жажду жизни. Она была вызовом, загадкой, которую он отчаянно хотел разгадать. Непозволительная роскошь. Безупречная чужачка, оставляющая послевкусие сладости и жгучесть красного перца. Она — дикость пламени Эдильбога и бескрайний тихий омут Ладэтхейма. Страсть и расчет, желание и страх, любовь и ненависть — все смешалось в единый огненный коктейль.

Медленно выдохнув, Аристид направился в покои маитэа.

Он вошел без стука и сперва остался незамеченным. Лирэя сидела в компании Фриды, они непринужденно болтали. Абсолютная недопустимость так вести себя со служанкой, но алэр давно знал о крепкой дружбе возлюбленной и старшей служанки дворца.

Аристид медленно приблизился, любуясь маитэа. Красивая, хрупкая, гордая и такая бессильная перед ним. Желание завладеть ею, подчинить, переполнило ёрума, обжигая изнутри. Представил, как ее глаза, полные страха и отчаяния, постепенно наполнятся смирением и обожанием. Как тело, сопротивляющееся сейчас, в конечном итоге покорится ему, станет послушным инструментом его воли.

Эмили заметила алэра, и в это момент — он утонул в глубине её глаз.

— Фрида, выйди, — приказ правителя мертвых земель прозвучал, как резкий удар хлыста.

Женщина подскочила с места, сложила руки на животе и, покорно склонив голову, юркнула к двери. Всё это время Аристид смотрел на лирэю. Желание застелило его разум, затмило рассудок. Он чувствовал, как теряет контроль, как превращается в дикого зверя, готового на все ради своей добычи.

Эмили боялась.

Аристид остановился, осознавая её страх. Он закрыл глаза, пытаясь унять бурю эмоций, бушевавшую внутри. Ему нужно было взять себя в руки, собраться с мыслями.

Раскрыв глаза и медленно выдохнув, ёрум подошел к столу, за которым недавно Эмили сидела с Фридой. Бесцеремонно наполнил бокал соком, пригубил. Полная дрянь. Аристид предпочел бы напиток покрепче.

— Понравился Эдильборг? — поинтересовался он, возвращая стакан на стол.

— Понравился.

Эмили не соврала. Эдильборг обладал особой, неповторимой красотой.

Как и его повелитель…

После недолгой паузы, алэр изогнул бровь и риторически спросил:

— За что так жестоко с Агдой?

Эмили прищелкнула язычком, складывая руки на груди. После — вонзилась в ёрума острым взглядом, в котором привычно закипела ненависть.

— Успела нажаловаться? Так освободи!

— Это не ответ на мой вопрос.

Эмили ухмыльнулась, качая головой. Миг — её ухмылка и резкая, едва заметная перемена во взгляде, в которой Аристид отчетливо уловил что-то еще, что-то новое, нечто, противоречащее явной враждебности. Лукавый огонек.

— Хорошо. — Синие глаза лирэи словно затянулись густой ненавистью. Аристид наблюдал. — Агда оскорбила меня!

— Правда?

Одним рывком алэр прижал лирэю к своему телу. Презрение и ненависть в очередной раз дали трещину, обнажая жгучее, непреодолимое влечение, столь сильное, что Эмили боялась в нем признаться себе же… В каждом ее движении, в каждом взгляде, в каждом презрительном слове крылась целая буря эмоций. Аристиду нравилась эта игра.

— Мне кажется, ты просто ревнуешь, — договорил он, и Эмили задохнулась возмущением.

— Глупость!

Лирэя забилась в мужских объятиях, как птичка. По-детски ударила сильной по груди, но тщетно. Алэр лишь крепче прижал её хрупкое тело, буквально вжимая в себя. Желание вскипело в крови с новой силой, отдалось пульсациями в венах.

— Ты не хочешь признавать это, но и не можешь противиться, — прошептал ей на ухо, делая глубокий вдох в жалкой попытке успокоиться. Это уже напоминало безумие. Опасное, рискованное безумие.

— Это твои иллюзии…

— Тебе ведь нравятся мои прикосновения, — жарко протянул ёрум, перемещая ладонь с линии талии, на поясницу и ниже. Лирэя вздрогнула, задыхаясь ненавистным мужчиной.

— Они мне противны! Отпусти!

Аристид скользнул пальцами по шелковистой ткани платья, гармошкой собрал юбку, проникая к нежной коже бедер, чувствуя, как Эмили напрягается, пытаясь вырваться из его объятий. Она скривила губы в гримасе отвращения, но в глубине глаз предательски плясали искры, которые ёрум прекрасно видел.

— Сейчас же отпусти! Говорю же… мне… противно.

Это ложь. Тонкая, тщательно выстроенная стена из ненависти, за которой пряталось пламя тайного желания. Ей нравилось. Ей чертовски нравилось, как его руки обжигали ее тело, как его дыхание опаляло шею, как его власть подчиняла ее волю. Но признаться в этом — значит проиграть, а Эмили не хотела проигрывать.

— Противны?

Мгновение — Аристид прижал Эмили к стене.

— Поэтому ты вся в мурашках? — спросил сквозь хищный оскал. — Поэтому вся дрожишь?